nachodki.ru интернет-магазин

Прятки в Кремле.

(Царевич).

 

1.

 

Почти невероятно, но я точно знаю, какой день был самым счастливым в моей детской жизни. Только числа не помню.

Шел 1964 год; дело было в мае, и в этот день официально закончилось ученье во втором классе. В Москве уже стояло лето: ясное небо, тополиный пух, жара и вместо коричневой формы – белые рубашки и синие юбки в складку. Мы пришли в школу, но учебы там никакой не было: раздали табели и отпустили по домам.

В заповедниках ущербных времен.

(Книги).

 

1.

 

Странное дело: с самого начала, сколько себя помню, у меня вроде бы ни разу не мелькнуло ни мысли, ни предчувствия, что книги в нашем доме могут иссякнуть – то есть однажды я перечитаю все, что есть в наличии. В раннем детстве это казалось таким же невероятным, как любой конец света. А вот повадки у меня с самого начала были расчетливые и осторожные, будто я только этого и опасалась.

Дворцы, цветы и праздники.

 

(Дом).

1.

Разница между трущобой и дворцом не так очевидна, как нам кажется, пока мы еще не начали об этом думать. В двух словах ее не определить.

Дворцы обманчивы. Они то прикидываются казенными учреждениями (вплоть до больниц), то просто превращаются в руины. А у трущоб находятся поклонники, к примеру, среди городских властей. Они с пеной у рта доказывают жильцам, что эта вот конкретная трущоба нисколько не трущоба, а просто дом, причем ничуть не хуже прочих. В нем можно жить себе да жить – долго и счастливо, как в сказке. Чем не дворец, короче говоря?

Шкатулки с прошлым.

(Бабушка)

 

1.

 

В каждом дому есть свой порядок насчет того, какие вещи в чем положено хранить. В детских глазах он выглядит почти священным: неправильно хранящаяся вещь теряет шарм и ценность. К примеру, несколько овальных плоских очень гладких сердоликов (из браслета? Из ожерелья?) должны лежать в жестянке из-под сигарет. Дореволюционной, разумеется, с изображением пальмы в кадке и молодого человека с усиками и прямым пробором – в кресле. Кроме сердоликов там должна лежать большая янтарная бусина – прозрачная, довольно сложной формы – и ажурные подвески без камушков или жемчужин.

Московский цикл с трудом укладывается в привычные рамки мемуарной прозы. Если использовать сравнение с лирикой, то это не собрание элегий, а цикл сонетов: жесткие требования к форме и обязательное претворение стихии чувств в движение мысли. Предмет исследования – детское мировосприятие, заново пережитое и понятое взрослым человеком, к тому же педагогом-профессионалом.

В каком-то смысле это книга для родителей и воспитателей, однако в «педагогической» литературной традиции мы вряд ли подберем ей аналоги. На наш взгляд, образцом скорее послужила проза Г.К.Честертона – его эссе. К.Тихомирову в данном случае интересует детский (непредвзятый, точный) взгляд на вещи, а не проблемы воспитания. Или, точнее сказать, она использует возможности детского взгляда для разговора о вещах «взрослых» и сложных. О том, к примеру, что реальная жизнь рядовых людей была глубже, добрее и красивее, чем то убогое представление о «советской действительности», которое стало теперь расхожим штампом. Или о том, как духовные и культурные традиции, разгромленные государством, спасла семья и возродила школа. О ценности русской цивилизации и о том, как шло ее восстановление после катастрофических событий первой половины ХХ века.

Перечислить все внутренние темы этих небольших по объему текстов вряд ли возможно. В них есть желание рассказать об «истинной» Москве с точки зрения коренного москвича, и скрытая полемика с темами «вечных» школьных сочинений (любовь к земле – это риторика или реальность?), и многое другое. Мотивы связывают эти тексты в сложное целое, которое при том читается с захватывающей легкостью – на одном дыхании.