Joomla модули на http://joomla3x.ru и компоненты.

1.

Знаю, некоторые люди опасаются ввязываться в эту авантюру – приступать к чтению книги Мариам Петросян «Дом, в котором…». Их можно понять. Осиливать почти тысячу страниц с экрана – глаза замучишь. А если книгу заведешь, то так и будешь читать ее по кругу, не отрываясь на насущные заботы и дела. Именно так я начала свой прошлогодний отпуск – начав с монитора и далее без остановок. Но разве мы, словесники, не можем хотя бы летом позволить себе полноценный читательский запой? Решайтесь, коллеги. Роман, поверьте, в высшей степени достоин вашего внимания.

Бывают книги, которые читатели не просто любят, а словно прикипают к ним душой. Книжная эта страсть (как, впрочем, и всякая другая) не реагирует на критику и с трудом поддается анализу. Просто стрела попала в цель, слова коснулись главных струн души, и то, что происходит между книгой и читателем, гораздо больше, чем обычное чтение. Вот так сейчас любима молодежью (и не только) книга М. Петросян, и трудно сходу определить, чем она отличается от прочих хороших книг – особенно от тех, которые принято считать «литературой первого ряда». Тем, что текст создавался автором буквально – для себя? Тем, что роман этот скорее живой, прихотливо разраставшийся организм, чем железобетонная конструкция? Таких книг и в ХХ веке было уже немного; пожалуй, ближе всего к «Дому, в котором…» по этой органичности «Доктор Живаго» Б. Пастернака. Или тем, что М. Петросян бесстрашно нарушает правила нынешнего литературного комильфо: она любит своих героев и не скрывает этого. Хотя известно и читающим, и пишущим, что на героев нынче положено смотреть холодным отстраненным взглядом, желательно с легкой брезгливостью, как на червей под микроскопом.

И, наконец, в этом романе речь идет о вещах, которые нас всех и очень глубоко касаются. О том, как люди «вылупляются» из детства – в юность, а из юности – во взрослую реальность («Наружность» – как ее именуют обитатели Дома); насколько сложным и трагичным может стать для молодых выбор между реальной жизнью и уходом в виртуальные миры и каким образом «прирастает» культурный слой с приходом в жизнь каждого нового поколения. И тут М. Петросян опять нарушила неписаные правила: у нас в последние десятилетия насущные и вечные проблемы, которые затрагивают всех, рискуют выносить на обсуждение лишь авторы, работающие в «низких» жанрах, любимых молодежью, но презираемых почтенными литературными деятелями. «Дом, в котором…» - едва ли не единственная книга, условно отнесенная критикой к «фэнтези», которая попала в шорт-лист сразу нескольких престижных литературных премий («Большая книга», «Русский букер», «Русская премия» - последняя и досталась роману М. Петросян в 2010 году). А это говорит не только о смелости и независимости автора, но и о достоинствах произведения, которые оказалось невозможным проигнорировать или убедительно оспорить.

2.

В любой аннотации можно прочитать, что действие романа происходит в интернате для детей-инвалидов, но не стоит принимать это совсем уж за чистую монету: вы скоро убедитесь, что не все так просто. В Доме живут действительно «проблемные» ребята, которым остался один год до выпуска. Их замкнутый мир состоит из нескольких «стай», в каждой из них свои порядки и свой стиль жизни. Одни «косят» под панков, другие – под хиппи и т.д. Это мир мальчиков (о девочках мы узнаем и позже, и меньше). Отношения в нем складываются по законам мальчишьих компаний, с суровой иерарахией и очень жестким выяснением отношений – даром, что большинство тут в самом деле составляют инвалиды. Впрочем, никто из них не делает себе скидок «на инвалидность».

Главный сюжет романа – приближение к выпуску, которого ждут, как конца света и гибели этой замкнутой вселенной. Такова традиция Дома – выход в реальный мир воспринимать как катастрофу, которая хуже смерти. Многие ребята в предыдущих выпусках предпочитали умереть, не покидая стен Дома. Ситуация, разворачивающаяся у нас на глазах, еще острей: Дом после выпуска будет закрыт и сломан.

Тут сразу хочется прервать себя и объясниться: завязка мрачная, конечно, но в книге столько обаяния, тепла и юмора, что можете читать ее, не опасаясь попасть в унылые дебри «чернухи». Голоса молодых героев, ведущих каждый свою линию, словно отменяют жестокую несправедливость жизни. В них вчитываешься с все возрастающим восторгом. Вот Табаки думает о девушках: «…а родом они из наших ребер, но голоса намного, намного нежнее… и пьют ли они чай, а если пьют, то с чем, где добывать это «что» и кто их будет приглашать, ясно, что не я, но кто-то же должен будет…». А Сфинкс рассказывает о свидании с Русалкой: «Дуб, переступив с корня на корень, становится так, чтобы мы оказались в его тени. А может, просто солнце перемещается. Но приятнее все-таки думать, что дуб». Курильщик рисует развешанные по стенам рюкзаки и хочет придать им «объемности и висючести». А вот вернувшийся из лазарета Волк приветствует мальчишек: «Я рыцарь в доспехах из гипса!.. Ищу верного оруженосца, годного нагибаться и зашнуровывать мне ботинки, ибо я, облаченный в доспехи, подобен черепахе, скованной панцирем». Не бойтесь, героев жалеть не придется. Они нам просто не позволят унизить себя жалостью.

Тем не менее, они должны решить очень серьезную проблему – что «противопоставить» выпуску. Судьба всех обитателей Дома во многом зависит от того, какое решение примет вожак: вожак стаи или вожак всего Дома. И очень важно, кто окажется во главе Дома к моменту выпуска. На протяжении всех трех частей романа (осень, зима, весна) первый сюжетный план – это борьба за лидерство и уточнение позиций: чего ждать от того или иного вожака? Почему именно Слепой – главный в Доме? Зачем так страшно и всерьез проходит их дуэль с Помпеем? Почему Черный раз за разом упускает лидерство и ради чего взвалили на себя бремя заботы о своих убогих стаях Стервятник и Рыжий? Неблагодарное ведь дело, а иногда опасное… Какова роль Сфинкса-Кузнечика, который никогда не был вожаком – «официально», но от которого так многое зависит в Доме?

Однако нельзя сказать, что острый романный интерес здесь держится именно на этой интриге. За ней лежит следующий пласт повествования – постепенное погружение читателя в таинственную сущность Дома. Это настолько интересно и непросто, что о сюжетах порой совершенно забываешь, пытаясь увязать намеки и подсказки.

3.

Довольно скоро обнаруживается, что в Доме, кроме видимого пространства (старых стен, подвала, чердака, крыши, двора), скрывается огромный мир – «Изнанка». Попасть туда может не каждый, а только те, кого здесь именуют Прыгунами и Ходоками. Первых «забрасывает» на Изнанку помимо их желания и воли, вторые забредают туда сами и чувствуют себя как дома.

Природа двоемирия в этом романе – проблема чрезвычайно интересная. Такого не найдешь в обычной «подростковой фэнтези» (как иногда определяют жанр этого романа). Изнанка – мир ментальных отражений. Он складывается, причем непроизвольно, из увиденного и прочитанного, фантазий и стремлений, снов, музыки, мифов… И для кого-то так и остается миром баек и фантазий. Таким «реалистам» путь на Изнанку закрыт. Но есть герои, для которых это внутреннее пространство обретает плоть и кровь. Оно становится в прямом смысле реальностью, и некоторые способны перебраться в нее на постоянное жительство, не сбрасывая даже «телесной оболочки». Взять и уйти из Дома – в другой мир, который не является чьей-то конкретной, «авторской» фантазией. Нет, это некая материализация тех отражений, через которые воспринимало жизнь несколько поколений запертых в Доме ребят. Изнанка скорее метафора, чем обычное фантастическое допущение, - метафора того, как создается вся человеческая культура. Мы ведь живем в наших представлениях о мире в гораздо большей степени, чем в «объективной действительности». И в этих представлениях наш личный вклад ничтожен по сравнению с некой общей картиной мира, созданной бесконечной вереницей поколений. В ХХ веке К. Юнг и его последователи доказали, что человечеству свойственно видеть «общие сны».

Итак, Изнанка Дома – своего рода модель того, как создавался и продолжает создаваться «культурный слой» в сознании племен, народов и цивилизаций. Эта метафора достаточно прозрачна: обитатели Дома считают себя неким особым племенем, а поколения сменяются в нем раз в семь лет (и, кстати, «предками» здесь называют только выпускников былых времен, а не родителей, оставшихся где-то в Наружности). Можно сказать, лабораторные условия.

Племя это живет словно в глубокой архаике. У них есть свой тотем – Арахна, паук. Выбор тотема (авторский, разумеется, выбор) поражает точностью и богатством смыслов. Паук – двойник Луны (по М. Элиаде), своей сетью соединяющий миры. И в то же время Арахна способна создавать, ткать миры прямо из себя самой – как паутину. Так же и племя Дома ткет свою Изнанку. В романе есть красивый эпизод, когда Слепой (вожак – жрец племени) играет ночью для Арахны на флейте, и к его музыке добавляется голос арфы (струны паутины) и голос труб – ветра за окном. Человек в музыке соединяется с Домом и с миром. Закончив играть, Слепой зачерпнет пригоршню снега сквозь разбитое ветром окно и скажет: «Я пью облака и замерзший дождь. Уличную копоть и следы воробьиных лапок. А что пьешь ты, Арахна?» Вероятно, то, из чего создается невидимое пространство Дома. Мечты, сны, образы, роящиеся в сознании его обитателей. Кстати, подпись владельца Дома-двойника, стоящего на Изнанке, окажется похожей на изображение паука…

В племени действует множество табу. Говорить об Изнанке можно не во всяком месте (точно как у «диких» племен) и в особое, сакральное время – в Ночь Сказок. В Доме боятся Самой Длинной Ночи, создают амулеты, шаманят, рисуя на стенах. Сходство здесь равно тождеству, а действие над образом способно перейти на «первообраз». Так воспитателя Ральфа возвращают в Дом, рисуя всюду букву Р, а Лорда – с помощью изображения Дракона с голубым камешком вместо глаза. Важные перемены происходят здесь вслед за дождем, а во дворе растет Дуб – Древо Жизни.

4.

Удивительное дело: множество аллюзий не становится в романе той игрой в ассоциации, к которой приучили нас постмодернисты. Дело не в том, чтоб угадать цитату. Важно, чтобы мы увидели: Изнанка – вторичный, отраженный мир. (Ах, как же хороша в романе тема зеркал и отражений – но нет, не будем отвлекаться). Возьмем, к примеру, Лес – волшебный и опасный «фрагмент» Изнанки, где Ходоки становятся по-настоящему счастливыми. Лес – символ, многое в себя вобравший, но изначально это обычная цитата, которая должна бы легко угадываться современными читателями. И все же при первом чтении (проверено!) почти никто не замечает довольно откровенного намека. Даже когда Лорда называют эльфом. Даже когда ребята хором распевают песню гномов из «Хоббита». А ведь Лес прямо назван Чернолесом. Однако это и в самом деле уже не толкиновский лес. Ребята изменили его так же, как изменяют все, что попадает в Дом. При всем огромном множестве аллюзий – от исландских саг до Ричарда Баха - мы ни разу не почувствуем стилистического разнобоя.

Архаика и авангард, фольклор и рок-культура соединяются не только в Доме – такова вся культура последних десятилетий. Дом в данном случае не исключение, а правило. М. Петросян продемонстрировала зримо и наглядно, каким образом все это в нас сосуществует.

Уходя на Изнанку, герои словно пробираются в глубь своей родовой памяти. Ближе к границе мир выглядит современным, только потрепанным и словно бы заброшенным. Но, проникая в глубь Леса, герои попадают буквально «во времена сновидений», когда между человеком и природой не было непроходимой грани. Слепой способен уйти в Лес так далеко от всего человеческого и цивилизованного, что может с легкостью «перекинуться» в любое существо. Ему даже ноги свои приходится иной раз пересчитывать (две? четыре? шесть?), чтобы понять, в каком он обличье. И только в этом состоянии ему доступна полнота жизни: «Он шел, легонько касаясь корявых стволов пальцами, навострив уши, тонкий, бесшумный, сливающийся с деревьями; шел, как часть Леса, как его отросток, как оборотень, и Лес шел вместе с ним, качая далекими верхушками ветвей, вздрагивая и роняя росу на покоробившийся паркет….

…а потом Слепой убежал в чащу обнюхивать мшистые стволы, скакать по влажным листьям и кататься по земле. Он делал это ликуя, распугивая мелкую живность, собирая на шкуру мусор, оставляя в лужах волчьи следы…» Он там и лужу выхлебал вместе с головастиками, и съел кого-то «толстого и вкусного», а шкурку выплюнул…

«Темная» и «звериная» его душа так счастлива в Лесу, что для Слепого нет никаких причин выходить оттуда в реальную жизнь. Почти никаких – одна все же есть. Но о ней чуть позже.

О том, как происходит освоение разного рода «блуждающих снов» человечества, М. Петросян рассказывает одну важную вещь, которую (так мне всегда казалось) люди «нешкольные» знать вроде бы не могут. Она связана с той «инициацией», которая случается с ребятами при переходе из отрочества в юность. Пока длится детство и отрочество, герои еще не творят свои миры, а лишь играют или фантазируют. До какого-то момента то, что происходит в детской стае, существенно только «для внутреннего пользования». Мальчишки спорят и дерутся, ябедничают, бывает, что воруют, шкодят и чему-то между делом учатся. Потом наступает возраст линьки, и вдруг однажды в мир приходят незнакомцы, которые все уже умеют по-настоящему. Петь песни так, чтобы в ответ вибрировали души, писать стихи и рисовать – в меру таланта, конечно, но в словах или в рисунках уже звучит душа. Из какой-то невидимой куколки (из яйца?) вылупляется личность, способная менять мир. Дети, конечно же, способны к творчеству, но акт творения им не под силу.

Между прочим, именно так в реальной жизни каждое поколение творит вокруг себя новую среду обитания, меняя мир на свой вкус и лад. Каждое поколение живет в каком-то смысле в своей Вселенной – такой, какой оно ее видит и делает. В древних сообществах принято было проходить инициацию. И каждый выпуск Дома в 13 лет переходил из «младших» в «старшие», меняя при этом детское прозвище на «взрослое» - очень достоверная деталь.

Но это еще только репетиция, а настоящая инициация – выход из замкнутого мира школы в чужую, необжитую Наружность. Этот шаг в глазах обитателей Дома равносилен смерти. Почему? Только ли потому, что за стенами Дома они никому не нужны? Или же потому, что мифы и обряды в Доме становятся реальностью, а всякая инициация по сути своей – обрядовая смерть? Или герои буквально «срослись боками» (как Сиамцы) и уже не могут друг без друга? Или без того мира их общей души, который стал Изнанкой и куда можно попасть только из Дома, многие потеряют свое истинное «я»? Оно, как выясняется, настолько непохоже на подростка-инвалида, живущего на «дневной стороне», что на Изнанке нелегко узнать друг друга – но это отдельная тема, оставим ее в стороне. Так или иначе, но каждый в Доме ищет решение для себя, а вожаки – для многих. Решение, которое устроило бы всех, едва ли существует.

Можно взглянуть на эту ситуацию как на вполне реальную проблему. Для молодежи, выходящей в жизнь, выбор между реальностью и «виртуальностью» не так уж фантастичен. Есть много способов улизнуть «на Изнанку» – от компьютерных игр до наркотиков. Компьютеров в Доме еще нет (действие происходит, вероятно, в конце 80-х годов ХХ века), а вот опасные зелья там многие умеют делать, так что путь на Изнанку кое для кого начинался именно с них. Но и в реальном мире, для вполне реальных молодых людей (нисколько и не инвалидов даже) бывает очень нелегко найти для себя веские доводы в пользу того, чтобы не уходить от настоящей жизни, а принять и прожить ее. Ранняя юность – едва ли не самое опасное и трудное время в жизни. Однако сводить роман к такой вот аллегории значило бы непоправимо обеднить его. В нем все и тоньше, и сложнее, и богаче смыслами

 

5.

Среди разноголосицы позиций самый острый и самый трагический спор происходит между Слепым и Сфинксом. Что лучше: прожить свою жизнь в реальности или уйти в придуманный мир? В чем истинная свобода: принять свою человеческую судьбу или ее отвергнуть? Какой выбор достойнее? Тут все не так уж очевидно. Слепой думает не только о себе – он ведь вожак Дома. В итоге он заботливо уводит на Изнанку тех, кого в Доме называют Неразумными. В реальности у них нет шансов стать полноценными людьми, а на Изнанке – есть… А Сфинкс сознательно не хочет поддаваться чарам Изнанки. И он сам по себе – как кошка, его талисман и двойник. Это не значит, что он любит своих друзей слабее, чем они его.

Каждый из них выберет то, что кажется ему правильным и достойным, и этот выбор в какой-то момент разобьет наше читательское сердце. Как они могли разойтись по разным мирам, если еще в самом начале нашелся в Доме воспитатель (Лось, погибший в ночь прошлого выпуска), который дал им заповедь любить друг друга? Как можно разорвать такую дружбу? Впрочем, ее и невозможно разорвать.

Финал романа сделан так, что его надо прочитать раз десять, нащупывая вслед за автором решение, которое страшно проговорить открытым текстом – а вдруг не сбудется? Вдруг только померещилось? И мы лучше оставим его в первозданном виде намеков и подсказок, которые к концу романа читатель уже научился разбирать самостоятельно.

Скажу лишь об одной, возможно, и не главной линии. Среди персонажей есть несколько вполне сказочных, хотя и кажущихся до поры обычными ребятами: Лорд, Македонский, Русалка, Рыжий. Трое из них уходят на Изнанку, потому что только там им и место (найдите на полуразрушенной стене изображенье красного дракона – это как раз тот самый Македонский, который совсем было скрылся из поля зрения). Рыжий остается снаружи. Оно и понятно: на Изнанке он Смерть, а значит, обречен на одиночество. Ему нельзя там будет видеться с друзьями, вот он и остается с «малым стадом», ставшим то ли сектой, кто ли колхозом.

Каждый из этих необычных существ представляет в романе то идеальное, о чем всегда мечтают люди. (Вот она – романтическая составляющая Изнанки!) Рыжий и Македонский – ангелы. Доброта, милосердие и справедливость. Русалка – воплощение любви, нежной и верной, чуткой, ласковой, терпеливой. Лорд – красота и весь волшебный артистизм, который (с легкой руки Толкина) входит теперь в понятие «эльфийского». Да, все это из юношеских грез, но так ли невозможно встретить их в реальной жизни? Конечно, справедливости и милосердия на свете гораздо меньше, чем нам хочется, но все же они не ушли еще из мира. И красота встречается на свете, и отрицать существование любви едва ли кто-нибудь рискнет.

Возможно, именно здесь кроется «обоснование» какого-то более счастливого конца этой истории. Быть может, «правда» Слепого и «правда» Сфинкса не отрицают, а дополняют друг друга? А что если то идеальное, к чему душа стремится в юности, нужно признать – и попытаться воплотить в своей реальной жизни?

PS. Надеюсь, вы уже представили себе, как интересно обсудить все это (и многое другое) с ребятами из выпускного класса? Только предупредите: пусть они читают «Дом, в котором…» летом. Не то им будет некогда либо читать, либо учиться.