Шаблоны Joomla здесь

…Сказав Станиславскому, что новая пьеса будет называться «Вишневый сад», Чехов рассмеялся радостным, счастливым смехом. И его собеседник понял, что речь идет «о чем-то прекрасном, нежно любимом». Все мы в душе согласны: да, конечно, сад – место радости и чуда. Если есть на земле точка, где мирозданье с человеком заодно, то это сад. А почему так, в двух словах не объяснишь. У сада, как у любого символа, на наш вопрос есть не один, а множество ответов.

Ответ первый

«Кругом меня цвел Божий сад;// Растений радужный наряд // Хранил следы небесных слез…» Дикая природа напоминает вырвавшемуся на свободу Мцыри «Божий сад» - Эдем, земной рай, который был утрачен человечеством, но память о котором продолжает теплиться в снах, мифах и стихах.

Сад – место, созданное для счастья, для вечной юности и вечной жизни, не омраченной никаким страданием и злом. Этот смысловой пласт был усвоен европейской культурой вместе с принятием христианства. Но и в античной (языческой) культуре можно найти сходные мотивы. Великому Гераклу удалось, как утверждает миф, попасть в сад Гесперид и принести оттуда яблоки вечной молодости (которые в конце концов были возвращены назад).

И по сей день даже самые ироничные и скептичные современные писатели не прочь иной раз напомнить своим читателям, что за плоды росли в тех мифических божественных садах. У любимых молодежью авторов, подписывающихся псевдонимом Г.Л. Олди (Д. Громов и О. Ладыженский), Лаэрт-садовник объясняет сыну, какие диковины растут в его саду на острове Итаке: «А это яблонька Гесперид, вечерних нимф Заката. Только она у нас не плодоносит. Солнце мешает. Ведь у них, на Закате, сплошной закат, а у нас еще и восход покамест случается. Сохнет яблонька от восхода…Тут у нас еще одна яблонька растет. Гранатовая яблонька. Есть в городе Баб-Или (Вавилон) торговый Дом Мурашу… Вот, значит, саженец подарили за услуги. Из земель хабирру (иудеев) доставили. Но и она не плодоносит. Говорили, ее каким-то змием укреплять надо, по стволу. Я и ужа пробовал, и гадюку, и другую гадину, что из Горгонских кудрей… ни в какую! Ну да ладно, поживем-поищем….» («Одиссей, сын Лаэрта»).

Можно, наверно, не объяснять, что для самого Одиссея сад отца на долгие годы станет в некотором смысле личным Эдемом – потерянным раем, куда он вопреки всему в конце концов вернется.

Современным авторам никто не мешает играть какими угодно аллюзиями. Но и в годы, когда упоминание о Боге и о рае приветствовалось разве что в антирелигиозных агитках, вполне советский поэт В.В. Маяковский сформулировал мечту о счастливом коммунистическом будущем одной строкой: «Здесь будет город-сад» («Рассказ о Кузнецкстрое и людях Кузнецка»). Все уточняющие детали: «стоугольный гигант», хороший дом и «ситный без пайка» - уже необязательны и даже снижают идеальный образ грядущего блаженства. Не в шахте же, в самом деле, счастье. Счастье – это сад.

 

Ответ второй

И в библейской, и в древнегреческой традиции образ сада имеет горький и щемящий привкус утраченного блаженства, обреченной красоты, ускользнувшего чуда. Однако у античности есть и другие мифы, где сад – воплощение вечно юной и вечно прекрасной плодоносящей матери-природы. В нем нет тоски по вечности и идеалу, есть лишь смиренное желание земного тихого благополучия. В этой традиции сад – маленький мирок, огражденный от горестей и бед покровительством доброго божества – не из великих. Сад – скромное и незаметное укрытие от катастроф «большого» мира, пространство идиллии, фон для тихих радостей. Таким видит его «легкая» поэзия на рубеже 18-19 веков, позаимствовав этот мотив у античных авторов – Гесиода, Вергилия и других, воспевших красоту патриархальной земледельческой культуры. У А.С. Пушкина этот мотив отчетливо выражен, к примеру, в стихотворении «Домовому»:

Поместья мирного незримый покровитель,

Тебя молю, мой добрый домовой,

Храни селенье, луг, и дикий садик мой,

И скромную семьи моей обитель.

Впрочем, патриархальная жизнь, когда речь заходит о реальной русской усадьбе, выглядит полной идиллией разве что в стихах Г.Р. Державина («Евгению. Жизнь Званская»). Земледельческая архаика не чужда русской жизни вплоть до середины XIX века (если не дольше), но отношение к ней в обществе и литературе как минимум двойственно. С одной стороны – поэзия «дворянских гнезд», с другой – проклятье крепостного права. И.А. Гончаров с иронией описывает идиллию Обломовки как царство лени, сна и застоя. У Н.А. Некрасова о ней вздыхает разве что «усатенький, пузатенький» барин Оболт-Оболдуев («Кому на Руси жить хорошо»).

И Некрасов, и Гончаров в первую очередь порицают издержки крепостнической системы. Но у обоих сквозь первый – сугубо злободневный – пласт повествования проглядывают и другие, более глубинные мотивы. Некрасовский помещик словно невзначай показывает нам, что сад в усадьбе в некотором смысле есть двойник рода, явленная связь поколений. Дуб, посаженный рукою деда, - локальный вариант вечного древа жизни, синоним генеалогического древа (тот же мотив мы видим, кстати, в финале пушкинского «Вновь я посетил…»). У Гончарова же за сонной обломовской идиллией угадывается образ таинственной волшебницы, которая хранит покой и благоденствие этого уголка. Она названа сказочным именем Милитриса Кирбитьевна, Обломов обретет ее в конце концов в образе вполне реальной и прозаичной вдовы Пшеницыной. Однако за этим образом где-то в глубине веков скрывается древняя богиня плодородия – Деметра, Церера, Лада, символ плодоносящей матери-земли.

Ее женские «воплощения», как правило, не слишком умны или одухотворены, это не героини «первого ряда» (Ольга Ильинская, Татьяна Ларина), а скромные матери и хозяйки. Впрочем, и они могут предстать перед нами в силе и ореоле земного цветения. Так, например, Фенечка («Отцы и дети») является Базарову в садовой беседке, разбирая розы, этаким воплощением счастья, красоты, любви – простой, доступной и естественной. Однако эта богиня не оделит своими дарами того, кто о природе отзывается презрительно и свысока, думая, что это он в мире хозяин. Боги такого не прощают.

Сад – символ тайного завета между семьей (родом) и землей. В нем зримо видно покровительство некоего доброго «гения места». Бывает, что значение этого образа расширяется: семья вырастает в народ, земля осмысляется как Родина. Так происходит в цикле А.А. Блока «Родина». В стихотворении «В густой траве пропадешь с головой…» князь возвращается в свой зачарованный дом, и неназванная героиня (вечная Невеста и Жена блоковской лирики) встречает его словами:

Вот здесь у меня – куст белых роз.

Вот здесь вчера – повилика вилась.

Словно для них обоих главное - чтобы продолжал цвести их заповедный сад. Образ этот у Блока, разумеется, многозначен: с одной стороны – это образ Родины, с другой – образ их вечной любви.

Отметим, что все названные мотивы А.П. Чехов собрал в своей прощальной пьесе. Его вишневый сад – это и «потерянный рай» героев, оставшиеся в прошлом чистота и счастье, и поместье, хранящее память как о роде Гаевых, так и о крепостных крестьянах, и дух-хранитель, до последнего мгновения ограждавший обитателей поместья от бесприютности внешнего мира. Но этими значениями символ сада не исчерпывается.

 

Ответ третий

«Был я весь как запущенный сад…» В русской классике сад нередко становится метафорой души. Этим приемом пользуются не только романтики-поэты, но и вполне рациональные писатели-реалисты. В школьной программе мы сталкиваемся с такой «функцией пейзажа» как минимум дважды. В «Мертвых душах» Н.В. Гоголь предваряет встречу Чичикова с Плюшкиным изображением огромного запущенного сада. Пейзаж этот поразил в свое время первых читателей поэмы: в русской прозе таких картин еще никто не создавал. Но, кроме того, пейзаж этот важен как опосредованное изображение души хозяина и как неявное противопоставление: если запущен сад, он все равно прекрасен, если запущена душа, это плачевное и ужасающее зрелище.

Подобным образом использует мотив сада А.Н. Островский в «Грозе»: о райских садах грезит юная Катерина (еще не Кабанова), и эти сны говорят о чистоте ее души, не замутненной земными страстями. «А какие сны мне снились, Варенька! Какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и всё поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся».

Поэтам-романтикам одушевлять сады велит сама природа романтизма, склонного видеть в мироздании живое существо. Пушкину этот мотив, по-видимому, кажется уже банальным, и во второй главе «Онегина» он с легкой усмешкой говорит:

И сени расширял густые

Огромный, запущенный сад,

Приют задумчивых дриад.

Интересно, что у Ф.И. Тютчева, который утверждал «самостоятельную» одушевленность природы в страстном манифесте («Не то, что мните вы, природа…»), сад окажется наполнен тайной жизнью человеческих душ, а не душою мирозданья:

Как сладко дремлет сад темно-зеленый,

Объятый негой ночи голубой!

Сквозь яблони, цветами убеленной,

Как сладко светит месяц золотой!

Откуда он, сей гул непостижимый?

Иль смертных дум, освобожденных сном,

Мир бестелесный, слышный, но незримый,

Теперь роится в хаосе ночном?

(«Как сладко дремлет сад темно-зеленый…»)

Ответ четвертый

Родство садов с нашими душами, возможно, выражается и в том, что сад – самый естественный и гармоничный фон для объяснения в любви. Со времен сентименталистов такой прием тоже становится банальностью, однако писатели от него не отказываются, только стараются найти неожиданные повороты и детали. Онегин и Татьяна объясняются в саду – но там же крепостные девушки собирают ягоды и поют озорную песню. Неловкий и совсем неромантичный Обломов умудряется на какое-то время очаровать Ольгу Ильинскую – не сирень ли ему помогла? А уж Аркадий Кирсанов нисколько не боится показаться чересчур книжным и предсказуемым, когда объясняется с Катей в романтической беседке: он любит «говорить красиво» и мыслить штампами, ему такой фон не повредит.

Иногда сад становится не фоном для любовного объяснения, а метафорой женской красоты. Так происходит, например, в поэме А. Блока «Соловьиный сад»:

По ограде высокой и длинной

Лишних роз к нам свисают цветы.

Не смолкает напев соловьиный,

Что-то шепчут ручьи и листы.

В европейской традиции такое истолкование сада стало своего рода общим местом с легкой руки З. Фрейда. Однако о женственной природе садов писал и такой далекий от фрейдизма автор, как Д.Р.Р. Толкин. Одна из самых красивых «вставных новелл» в его эпопее «Властелин колец» - история о лесных великанах энтах, которые потеряли своих жен. Энты предпочитали жить по-мужски, в диких лесах, и пасти свободные и дикие деревья. А жены их тем временем «приручали» растения и создавали для людей сады. Когда пришла война, дикий лес сумел за себя постоять, а вот сады погибли… Красота сада, как и красота любимой, хрупка и требует защиты.

 

Ответ пятый

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.

В стихи б я внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

(Б. Пастернак «Во всем мне хочется дойти…»)

А вот об этом, кроме Пастернака, больше никто из наших поэтов не проговорился. Хотя что может быть естественней – сравнить стихи с прекрасным садом, который создает поэт-творец? Зная, что эти строки – из романа «Доктор Живаго», мы можем прочитать в них скрытую библейскую аллюзию: «творчество» в стихах Юрия Живаго соотносится с «чудотворством» («Август»), а судьба художника читается в контексте евангельских событий («Гамлет»). Художнику дано не только быть творцом (по подобию Творца всего сущего), но и воссоздавать в своем творении изначальную красоту мира – «Божьего сада».

О том, что творчество способно явить мир в его первозданной красоте и бессмертии, сказал еще один русский поэт – Вячеслав Иванов. В его стихотворении «Поэзия» нет слова «сад», однако здесь встречаются уже знакомые нам образы цветения, рая, бессмертия. При этом библейские и античные мотивы сплетаются с тою свободой, которая в поэзии считается «законной» и естественной.

Весенние ветви души,

Побеги от древнего древа,

О чем зашептались в тиши?

Не снова ль извечная Ева

Нагая встает из ребра

Дремотного первенца мира,

Невинное чадо эфира,

Моя золотая сестра?

Выходит и плещет в ладони,

Дивясь многозвездной красе,

Впивая вселенских гармоний

Все звуки, созвучия все;

Лепечет, резвясь, Гесперидам:

«Кидайте мне мяч золотой».

И кличет морским нереидам:

«Плещитесь лазурью со мной».

А впрочем, Пушкин и Ахматова тоже связывают поэзию с садами, причем с вполне земными и реальными – с садами Царскосельского лицея. И вряд ли кто-нибудь рискнет оспорить их свидетельство: в этих садах многим являлась муза.

{jcomments on}