Интернет-магазин nachodki.ru

 

1. Влеченье, род недуга

Сказать, что русские читатели любят английскую литературу, - это еще ничего не сказать. Английские книги действуют на нас не так, как все другие, включая наши, русские (которые мы тоже любим, но иначе). Если русская литература потрясает и тревожит, английская утешает и лечит от забот и огорчений. Особенно хороши у них книги «второго ряда»; им-то как раз и присущ (на мой, конечно, взгляд) особенный, чисто английский шарм, которому мы так охотно поддаемся.

Мы уже привыкли к этим чарам и редко задумываемся, чем так приворожили нас английские писатели. Как-то само собою разумеется, что в детстве нас утешает Мэри Поппинс (то есть Памела Трэверс), потом – сэр Артур Конан Дойл (с Холмсом и Ватсоном), а ближе к старости – Агата Кристи. Впрочем, назвать всего трех авторов – значит спровоцировать ропот протестов. Так и слышу возмущенные вопросы: а где же Диккенс? Стивенсон? Сестры Бронте, Джейн Остен? Где Вальтер Скотт и Даниель Дефо? Где Теккерей и Шеридан? Где Честертон, Льюис и Толкин? Где, наконец, Д. Роулинг и добрый английский Айболит Д. Хэрриот? Наш список стал гораздо длиннее, но в него все равно не попало множество всеми любимых авторов. Английская литература так богата, что остается только удивляться, как эти небольшие (особенно по нашим меркам) острова сумели дать миру так много замечательных писателей. И все-таки – за что мы так их любим? Как получилось, что, читая о чужой стране, мы словно возвращаемся домой?

2. Они и мы

На этот счет есть много мнений, и вряд ли мы найдем один-единственный ответ. Кто-то, к примеру, полагает, что нас с англичанами сближает принадлежность к бескрайним империям, пережившим и расцвет, и падение. Не хочется ввязываться в спор, но мне всегда казалось, что в английских книгах нас притягивает не сходство, а различие – причем именно в отношении к своей стране, к своей земле.

Помните, как Пушкин, набрасывая продолжение к «Пора мой друг, пора…», вдруг вставляет английское слово at home: «Юность не имеет нужды в at home…»? Оно не короче и не точнее, чем русское «дома». Это другое состояние и ощущение. Мы любим свою землю, наверно, не слабее, чем англичане – свою. Но их чувство, так сказать, по фактуре едва ли не противоположно нашему. Для англичан родина – это дом, для нас – дорога. Для них – небольшое, четко ограниченное пространство, соразмерное человеку, для нас – бескрайность и безбрежность, в которых легко затеряться. Их мир обжит до последнего камешка, наш остается диким, своевольным… Английское «at home» – уютное, веселое согласие между землей и человеком. В нашем «дома» всегда присутствует щемящая грусть безответности. Наша родина – то, о чем пишет Лермонтов: «Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, Дрожащие огни печальных деревень». И у Есенина – «Только синь сосет глаза». И у Блока – «избы серые» да «песни ветровые». В английской лирике за «темой родины» совсем другой строй чувств. Она может звучать ликующе, как у Вальтера Скотта:

Где в долинах нездешних краше сыщешь орешник,

Где хрустальней в горах родники?

Где поет пересмешник чище в чащах кромешных,

Где вполстолько дубы высоки?

 

Где бродить – наслажденье, где слова утешенья

Шепчут воздух, вода и листва?

Где закаты багряней, мох пышней на поляне,

Где дыханье на всем волшебства?

(Серый монах. Перевод В. Топорова)

Или с задумчивой мягкостью, как у С. Кольриджа:

Ты всякое полюбишь время года:

Когда всю землю одевает лето

В зеленый цвет. Иль реполов поет,

Присев меж комьев снега на суку

Замшелой яблони, а возле кровля

На солнце курится; когда капель

Слышна в затишье меж порывов ветра

Или мороз, обряд свершая тайный,

Ее развесит цепью тихих льдинок,

Сияющих под тихою луной.

(Полуночный мороз. Перевод М. Лозинского).

В обоих случаях картина получается на редкость умиротворенной и утешительной. Но особенно чарующи английские пейзажи в прозе.

«Старый дом, стены которого почти до земли были укрыты черепицей, в лучах клонящегося к закату солнца стал почти рубиново-красным. Голуби поклевывали известку между кирпичами печных труб, пчелы, селившиеся под черепицей чуть ли не с первого дня, наполняли августовский воздух басистым гудением, а запах самшитового куста под окном… мешался с запахом земли, влажной после дождя, хлеба, только что из духовки, и древесного дыма.

К двери подошла жена фермера… нагнулась, чтобы сорвать веточку розмарина, и пошла к яблоневому саду. Старый спаниель в бочке, служившей ему конурой, тявкнул разок-другой, показывая, что пустой дом оставлен под его охрану».

Этот отрывок взят из детской книги Р. Киплинга «Пэк с холмов» (перевод И. Гуровой). Мы привыкли считать, что патриотизм Р. Киплинга «имперский», «официальный» (что в нашем понимании значит «ложный»). Однако, как видим, Киплинг любит и саму английскую землю. Доверчиво и ласково, без всяких политических натяжек.

Собственно, речь у нас пойдет именно о пейзажах и о том, каков их вклад в неотразимое обаяние английской литературы.

3. Имена трав

Задуматься о том, «какова роль пейзажа» в английских книжных чарах, меня заставил, что называется, школьный случай. Взяв с собой в поездку детектив М. Стюарт, я была застигнута врасплох любопытным семиклассником из почтенной семьи, известной своим строгим вкусом. Ребенку очень хотелось узнать, что это я такое интересное читаю (книга была в обложке). А мне нисколько не хотелось сознаваться, что это дамский детективчик. Несолидно как-то, непедагогично. И я ответила серьезным тоном: «Да как тебе сказать? Пожалуй, лучше всего автору удаются описания природы…» Конечно, семиклассника как ветром сдуло, что и требовалось (хотя, как потом выяснилось, М. Стюарт – любимый автор всех его сестер, и можно было честно назвать книгу). Но я тогда задумалась над парадоксом. Ребенку я сказала чистую правду. И его реакция действительно была вполне предсказуемой. Наши ученики не очень-то любят описания природы, как бы красиво ни выписывали их Тургенев или Бунин. Но с английскими книгами все как раз наоборот. Сами по себе сентиментально-детективные истории М. Стюарт - обыкновенное развлекательное «чтиво» (совсем иное дело – ее же цикл о Мерлине и короле Артуре, но о нем позже). Если бы не пейзажи и не то же удивительное чувство at home, что и в «Пэке с холмов», там и читать было бы нечего. Однако присутствие в тексте зеленой цветущей стихии в корне меняет дело.

«Он (то есть главный герой, конечно – О.С.) сел на парапет моста и беседовал со мной, пока я собирала для букета брионии, блестящие ягоды жимолости и поздние осенние колокольчики, которые выглядят такими хрупкими, а на самом деле твердые, как жесть… У ворот разрушенного аббатства я приметила яркий цветок аронника». (М.Стюарт. Торнихолд. Перевод А. Гороховской).

В этом отрывке, между прочим, бросается в глаза одно отличие «их» любви к родине от «нашей». И оно совсем не в нашу пользу. Вы знаете, как выглядят брионии и аронник? Честно признаюсь: я не знаю, хотя подозреваю, что они растут и у нас. И дело не в том, что я живу в большом городе: героиня этого романа тоже вроде бы горожанка, приехавшая в незнакомую ей сельскую глушь. Даже те из наших писателей, кто вроде бы «специализируется» на описаниях природы (Пришвин или же Паустовский), используют гораздо меньше вот таких специальных «ботанических» имен, чем авторы английские, занятые, кстати, вовсе не ботаникой, а тем или иным сюжетом. Просто их героям свойственно запросто окликать травы по имени. Это очень английская черта, она встречается и у других писателей – от малых до великих. Помните, как безумная Офелия раздает цветы и травы?

«Вот розмарин – это для памятливости: возьмите, дружок, и помните. А это анютины глазки: это чтобы думать… Вот вам укроп, вот водосбор. Вот рута…». (Шекспир. Гамлет. Акт IV, сцена 6. Перевод Б. Пастернака). В какой еще литературе девушка, выросшая при дворе, так хорошо знакома с дикими цветами?

Имена трав (заметим в скобках) обладают магической властью над читательской душой не только в книгах англичан. И А. Ахматова («Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда. Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда), и Б. Пастернак («В траве, меж диких бальзаминов, Ромашек и лесных купав…») использовали их природную поэтичность. Но в прозе даже имена лесных цветов у наших и английских авторов создают поразительно несхожий художественный эффект. Попробуем сравнить два текста. Первый – из книги той же М. Стюарт «Полые холмы».

«К самому берегу клонились ветви берез и рябин, все еще отягощенные влагой. Рябиновые гроздья пламенели. Земля пестрела ромашками, вероникой, золотыми звездочками камнеломки. Поздние цветы наперстянки по склонам вздымали свои пики сквозь ежевичные плети. Побуревшая к осени таволга наполняла воздух густым медвяным ароматом». Мы не видим героя-рассказчика (это Мерлин), но чувствуем, что ему хорошо, спокойно, радостно… at home. Хотя здесь нет вроде бы ничего, кроме названий трав.

Среди наших писателей тоже есть один, кто знает каждую траву по имени, - не потому, что изучал ботанику, а потому что с детства жил так близко к земле, как нам и не снилось. Читая М. Шолохова, мы тоже ощущаем себя отлученными от зеленого мира и от слов, которыми об этом мире можно рассказать. «Травы от корня зеленели густо и темно, вершинки просвечивали на солнце, отливали медянкой. Лохматился невызревший султанистый ковыль… пырей жадно стремился к солнцу. Местами слепо и цепко прижимался к земле низкорослый железняк, изредка перемеженный шалфеем, и вновь половодьем расстилался взявший засилье ковыль, сменяясь разноцветьем: овсюгом, желтой сурепкой, молочаем, чингиской – травой суровой, однолюбой, вытеснившей с занятой площади все остальные травы». Это отрывок из «Тихого Дона». Богатый текст, богатый мир. Но удивительное дело: в пейзажах Шолохова человеку всегда грустно. За их великолепьем брезжит мысль о вечной юности матери-степи и о мимолетной краткости человеческой жизни. Природа равнодушна к нам – так же чувствовали и Пушкин, и Тургенев. У Шолохова это, может быть, главный нерв всех его книг.

…Еще бы нам не отдыхать душой, читая про уютную гармонию между природой и людьми. Разбираться, почему так сложилось, мы сейчас не будем. Это долгий и трудный разговор, да и речь не о том, а о любви к английским книгам. Тут есть одна чисто практическая сторона. Нам важно, чтобы дети читали с удовольствием. Наша задача – вовремя дать им в руки какие-то «правильные» книги. Для мальчишки-семиклассника романы М. Стюарт не годятся. Ему можно было бы вручить книгу А. Кронина «Юные годы». Это одна из множества английских книг «второго ряда» - добротный, интересный, обаятельный роман о том, как складывалась жизнь мальчика-сироты (не брошенного и не нищего, но не особенно счастливого) в начале 20 века в небольшом шотландском городке. О семье, о школе, о «быте и нравах» чужого, незнакомого нам мира. Особенно хороша в этой книге линия мальчишьей дружбы героя и его одноклассника. И вот что интересно: когда Кронин рассказывает о самых счастливых днях этих ребят, он каждый раз «выводит» их из городка в свободный и прекрасный мир природы.

«Поросшие вереском болота, куда привел меня Гэвин, было чуть ли не на небе, - романтическое, дикое место, где прямо из топи торчали островерхие глыбы известняка. Мы продвигались вперед, внимательно вглядываясь в заросли багряного яртышника и влажного болотного мирта, и нам казалось, что мы играем в прятки с мохнатыми облаками, проносившимися по синему небу… Гэвин то и дело останавливался и молча указывал мне на какую-нибудь диковинку: росянку… белоснежную медвяную орхидею с необыкновенно сильным запахом». (Перевод Т. Кудрявцевой).

В британском отношении к растениям есть еще одна составляющая – геральдика. Герб Шотландии – чертополох. Упрямый, независимый, колючий. Герб Ирландии – зеленый трилистник клевера. Очень непростой знак: трилистник защищает от чар фейери. Родоначальник династии Плантагенетов, граф Анжуйский Готфрид Красивый, имел обыкновение украшать шлем веткой дрока (дрок – planta-genista). Именно этим в «Истории Англии для детей», написанной леди Калькотт и известной у нас в пересказе Е. Чудиновой, объясняется популярность первых Плантагенетов у простых британцев. Дело в том, что дрок – цветок Мерлина, любимого волшебника страны.

4. Деревья

Отношения деревьев и людей куда сложнее, чем отношения людей с травами. Изо всех древних тотемических сближений, возможно, только это еще живо в глубинах наших душ. Березы, клены, ели и дубы в русской поэзии и прозе часто становятся двойниками героев – лирических и «прозаических».

И в английских книгах о деревьях речь идет очень часто. Бывает, англичане пишут о лесах – особенно в романах исторических, но чаще – о садах и парках. Почти всегда деревья – это добрые защитники. В сугубо современном и реалистическом романе Р. Пилчер «Сентябрь» (еще один пример добротной книги «второго ряда») рассказывается, к примеру, как пожилая леди, купив дом и клочок земли, заботливо окружает свои владения деревьями. «Какое удовольствие было устраивать здесь все на свой лад!.. За изгородью Вайолет посадила деревья: на восточной стороне несколько рядов сосенок, - конечно, она больше любит лиственницы, но сосны растут гораздо быстрее и надежно защищают от ледяных зимних ветров; с западной стороны над речкой склонились ивы с перекрученными стволами, кусты бузины, черемуха, вдоль нижней стороны деревьев не было, она хотела сохранить вид. Там посадили азалии, лапчатку. Весной в траве, сменяя друг друга, расцветали подснежники, крокусы, гиацинты, нарциссы, тюльпаны». (Перевод И. Архангельской, Ю. Жуковой, И. Бернштейн).

Деревья могут защищать не только от ветров, но и от злых чар. Р. Киплинг пишет, что надежнее всего дуб, терн и ясень.

Тис у ворот погоста растет,

Крепок из тиса лук.

А из Ольхи режь башмаки,

Хорош для мисок Бук.

Но дичь убита, миска разбита,

Упал башмак с ноги.

И к Дубу, Ясеню, Терну вновь

За помощью беги.

(Пэк с холмов. Перевод И. Гуровой).

В романе М. Стюарт «Торнихолд» описан другой вариант зеленого щита: «Сад защищен от колдовства и черной магии. В западной части поместья растут можжевельник и тис, все поместье огорожено живой изгородью из ясеней, рябины и «святого терна» из Гластонбери». (Перевод А. Гороховской).

Терн из Гластонбери называется святым за то, что вырос якобы из посоха Иосифа Аримафейского, который, по легенде, привез в Британию Грааль и «возвел церковь с деревянными стенами и тростниковой крышей» (Мифология Британских островов. Энциклопедия. Сост. К. Королев. – М.: 2004). Ботаники спорят о том, терновник или боярышник вырос из этого посоха. Точно известно, что растение имело своеобразный нрав: его нельзя было разводить с помощью отростков, а лишь прививая на родственные растения, и оно цвело не только в мае, но и на Рождество (причем по старому, юлианскому календарю). Протестанты извели это чудесное растение, но, говорят, отростки сохранились в садиках вроде описанного в «Торнихольде».

Если оставить в стороне мистику, то в английских книгах часто встречаются примеры ответственного и грамотного отношения к земле и ко всему, что на ней растет и живет. В уже упоминавшемся романе Р. Пилчер «Сентябрь» хозяин большого поместья (которому трудно сводить концы с концами) объясняет заезжему туристу, чем хороши вересковые пустоши и как важно их сохранить: «Если позволить норвежской сосне расти непрореженным частоколом, горные птицы в таком лесу водиться не будут… В таком лесу раздолье хищникам – лисам и воронам, а меня заботит судьба не только куропаток, но и травников, ржанок, кроншнепов, жуков… лягушек, гадюк, ну и, конечно, растений – колокольчиков, пушицы, редких мхов и грибов, златоцветника… а вересковая пустошь, если она в хороших руках, - основа здоровой экологии».

Читаешь и завидуешь. Может быть, мы бы тоже перестали чувствовать себя бесприютными на собственной земле, если бы научились так ее понимать и любить и так о ней заботиться?

5. Звери и птицы

С тою же легкостью, с какой британцы способны окликать по имени свои цветы и травы, они узнают и своих птиц. Малиновки и реполовы, зимородки, дрозды, корольки, ржанки… Кто еще? Вот героиня той же М. Стюарт приехала из Лондона на остров Уайт и наслаждается природой: «На Камасунари воцарится тишина, в которой слышны будут одинокое бормотанье кроншнепа, крики ржанки да отдаленный рокот моря… Медовый аромат вереска, трели жаворонка, щебет коноплянки – все это успокоило меня». (Костер в ночи. Перевод А. Зворыкина).

И снова ловишь себя на простой и грустной мысли. Почти никто из нас, увы, не отличит щебет коноплянки от бормотанья кроншнепа. А вот «у них» почему-то птиц узнают по голосам и мальчишки, и старушки, и усталые горожанки, и сержанты полиции.

А звери там, у них, в английских книгах как будто добрые соседи. О сказках Б. Поттер про кролика Питера и других зверушек или о «Ветре в ивах» К. Грэма нет смысла говорить подробно. Наверно, ни один ребенок не вырастет у нас «читающим», пропустив эти книги. Расскажу о другом – о дилогии Т.Х. Уайта «Король Артур». Она была написана в 30-е годы 20-го века и знаменита во всем мире. У нас ее знают и любят меньше – возможно, из-за необычного сочетания условности, юмора, лирики и дотошного психологизма. В какой-то степени это реплика на роман Т. Мэлори «Смерть Артура». Для неискушенного читателя книга Т. Уайта трудновата, и школьникам ее читать, наверно, рано. Но в ней есть эпизоды, на мой взгляд, раскрывающие тайну «чисто английских» взаимоотношений человека и животных. Когда Мерлин (смешной и пародийный) учит будущего короля Артура тому, что должен знать король, он превращает мальчика то в рыбу, то в птицу, то в змею, то в барсука. Настоящий (нет, идеальный) король обязан понимать тех, кто живет на его земле. Реальное, даже научное, и сказочное сочетаются в этих превращениях весьма причудливо. Приведу для примера фрагмент про барсука (см. Приложение 1), который можно с удовольствием использовать для диктовки и анализа на уроке русского языка. Кстати, ребята замечают, что барсуки у Т. Уайта и у К. Грэма очень похожи. Барсук у них – это хозяин, лорд, владелец огромного запущенного замка - то есть норы. Еще один отрывок из этой книги может пригодиться на последних уроках перед зимними каникулами. Его не отказываются писать даже те, кто уже настроился на праздники (см. Приложение 2). Это, наверно, самое исчерпывающее изображение того, что принято называть Доброй Старой Англией (Old Merry England).

6. Древние дороги

Обжитость Старой Англии имеет как минимум два очевидных объяснения. Во-первых, Великая (Great) Британия – страна все-таки небольшая. О том, что красота любит ограничения, точно сказал Г.К. Честертон в эссе «Кукольный театр»: «Неужели вы не замечали, как хорош и удивителен пейзаж, если глядишь на него из-под арки? Эта четкая грань, эта рамка, отсекающая все лишнее, не только украшает – в ней самая суть красоты». (Перевод Н. Трауберг). И в самом деле, на наш взгляд, английские пейзажи у всех авторов выходят словно в рамке. У них всегда видна граница.

А во-вторых, Британия - страна древняя, непрерывно «обживаемая» уже примерно 10 тысяч лет. Английская история – это слои культур и языков, последовательно накладывавшихся друг на друга: вначале древние обитатели, о которых известно очень мало, потом на острова явились кельты. Вслед за ними пришли римляне, затем германские племена (англы, саксы и юты), затем были набеги данов, затем норманнские завоеватели… Все это, разумеется сопровождалось и сменой верований, но так, что прошлое в Британии как будто никогда не забывалось и не искоренялось полностью.

В уже упоминавшейся энциклопедии «Мифология Британских островов» подробно описано, как складывалась «священная география» Британии. Вначале это были тропы племен-кочевников с излюбленными стоянками и, видимо, святилищами. Они покрыли территорию Британии густою сетью. В эпоху мегалитов – огромных каменных сооружений, британцы были уже оседлыми земледельцами, но их дороги, храмы и селенья ориентировались на «сакральную неолитическую сетку». Древние тропы кочевников («дороги праотцов») становились тропами паломников, отмеченными каменными знаками. Позже к этой священной сетке троп добавилась другая, более практичная – сеть римских укрепленных поселений и римских дорог – прямых и ровных. Эти дороги кое-где сохранились до сих пор, как и остатки двух валов, построенных римлянами, чтобы не допускать набегов варваров-северян (пиктов) на южные земли Британии. Это вал Адриана и более северный вал Антонина.

И тут мы с англичанами разительно несхожи. Британия – страна дорог, которые «живут» в течение тысячелетий. У нас дороги ну никак не приживаются, хоть плачь. Только проложим – глядь, уже дорога «заколодела» да «замурвела»… И это при том, что мы все время ощущаем себя путниками – но вечно бредущими по бездорожью…

Есть две английские книги, где древность английской земли и незыблемость ее дорог воплощены художественно. Одна – уже упоминавшийся «Пэк с холмов» Р. Киплинга. Это серия небольших рассказов, в которых дети, брат и сестра, знакомятся с прежними обитателями земли, которую считают своею. К сожалению, эта книга издается у нас почти без комментариев, хотя является своего рода иллюстрацией к английской истории, которая не изучается у нас подробно. Тем не менее некоторые новеллы производят на ребят сильное впечатление. Например, та, где к брату и сестре приходит римский юноша-легионер и рассказывает, как три года оборонял вал Адриана, пока его военачальник, консул Британии Магн Максим (Максен Вледиг кельтских легенд) пытался стать римским императором. Очень красивый эпизод, в котором современных детей поражает то, что этот юноша – римлянин по крови и культуре – тоже британец. Его семья прожила на острове почти 300 лет. Нет, все-таки у них невероятная история…

Другая книга (точнее – трилогия) – «Артуриана» М. Стюарт («Хрустальный грот», «Полые холмы», «Последнее волшебство»). Эта тщательная историческая реконструкция дает почувствовать удивительную смесь верований и культур, присутствие прошлого, которыми дышит британская земля. Здесь Мерлин может поехать за своим сном, пройти по тропам и святилищам разных богов и духов и найти совершенно настоящий, хотя, конечно, и волшебный меч уже знакомого нам Максена Вледига – будущий Эскалибур Артура. И это путешествие захватывает больше, чем интриги вокруг трона.

Древняя «многослойность» английской истории интересно преломилась в эпопее «Властелин Колец». Толкиновское Средиземье (или Средьземелье), как и реальная Британия, насыщено следами былых эпох. Причем древность скрывается не только в легендах и руинах, а даже в скромной деревушке Бри на краю полузаброшенного тракта. «Местные легенды рассказывали, что жили здесь эти люди искони и произошли от первых в этих западных землях человеческих племен. Мало кому удалось пережить бури Старшей Эпохи, но, когда из-за Моря в Средьземелье снова пришли Короли, брийцев они застали на прежнем месте, и за минувшие с тех пор годы уклад брийской жизни ничуть не изменился, хотя Королей уже не было и память о них давно выветрилась и поросла быльем». (Перевод М. Каменкович и В. Каррика).

У Толкина, как и в древней Британии, дороги ведут не только от деревни к деревне. «Выходить на порог – дело рискованное, - повторял он (Бильбо). – Шагнешь – и ты уже на дороге. Не удержишь ноги – пеняй на себя: никто не знает, куда тебя занесет. Понимаешь ли ты, что здесь, за дверью, начинается дорога, которая ведет на ту сторону Чернолесья?»

Впрочем, тайна английских дорог не только в этом. Древние тропы той «сакральной сети», которой покрыта эта земля, довольно часто (если верить легендам) уводили не просто «вдаль», а в волшебный мир фейери. Его незримое присутствие в «чисто английских» книгах, конечно, тоже придает им обаяния. Но тут уже пора остановиться. Это совсем отдельный разговор.

 

Приложение 1. Барсук

Если ты впал в отчаянье, совсем неплохо стать барсуком. Доводясь родичем медведям, куницам и выдрам, ты окажешься ближайшим из уцелевших в Англии подобием медведя, да притом еще столь толстошкурым, что тебе совершенно все равно, кто тебя кусает. Что же до собственных твоих укусов, то благодаря особому устройству твоих челюстей вывихнуть их практически невозможно. А потому, как бы ни выкручивалось существо, в которое ты вцепишься зубами, у тебя не будет никаких причин его выпускать. Барсуки принадлежат к немногим тварям, способным преспокойно сжевать ежа, точно так же, как пережевывают они все остальное.

Так получилось, что первым, кто подвернулся Варту, как раз и был спящий ежик.

- Ну-ка ты, колючий поросенок, - сказал Варт, уставясь на свою жертву туманными близорукими глазками. – А вот я тебя съем.

От этих слов ежик проснулся и завизжал самым жалким образом (…)

С минуту Варт смотрел на грязный комочек из листьев, травы и блох, плотно свернувшийся в ямке, затем хрюкнул и отправился к барсучьей норе.

- А ты мне свой дом покажешь? – спросил он барсука.

- Непременно покажу, - хотя я, конечно, всем домом не пользуюсь. Дом у меня бестолковый, старый. Насколько я понимаю, некоторым его частям может быть лет и под тысячу. Нас тут живет четыре семейства – кто там, кто сям, - это если брать дом целиком, от чердака до подвала, так мы, случается, по месяцам не встречаемся. Полагаю, вам, нынешним людям, он показался бы развалюхой, - ну ничего не попишешь, зато в нем уютно.

Т.Х. Уайт. Кроль Артур. Том 1.

Варт – детское прозвище Артура.

 

Приложение 2. Добрая Старая Англия

Была Рождественская ночь. Следует помнить, что дело происходило в Доброй Старой Англии, в Стране Волшебства, в ту пору, когда румяные бароны ели прямо руками, а к столу подавали павлинов с развевающимися хвостами или кабаньи головы с устрашающими клыками. Тогда не существовало безработных, потому что людей не хватало и некому было идти в безработные. По лесам стоял звон от рыцарей, молотивших друг дружку по шлемам, и единороги били в свете зимней луны серебряными копытцами, и благородное их дыхание синим паром стояло в морозном воздухе. Это были великие и уютные чудеса. Но было в Старой Англии и еще большее чудо: погода умела себя вести.

Весною в лугах послушно расцветали цветы, искрилась роса, распевали птицы. В летнюю пору не меньше четырех месяцев стояла прекрасная жара, а уж если дождило, то ровно столько, сколько требовалось сельскому хозяйству. Осенью листья пламенели и звенели под западным ветром, умеряя печаль расставания прощальной красотой. Зимой же, под которую всего-то отводилось два месяца, ровно лежали снега глубиною три фута, никогда не раскисая.

Ночь Рождества вступила в Замок Дикого Леса, и вокруг всего замка снег лежал, как ему и полагалось лежать. Он тяжело нависал на зубчатых стенах, словно глазурь на плюшках, благопристойно превращаясь в нескольких наиболее удобных местах в чистейшие и наидлиннейшие сосульки. Снег висел округлыми комьями на ветвях лесных деревьев, делая их красивее яблонь в цвету, и временами соскальзывал с сельских кровель – когда ему представлялся случай свалиться кому-нибудь на голову и доставить всем удовольствие.

Ухали совы. Крестьяне разгуливали в красных варежках. Еще ярче варежек краснелось лицо барона. И всех краснее сияли по вечерам огни в домах на деревенской улице, пока завывал на ней ветер и староанглийские волки слонялись вокруг, глотая, как и следует, слюнки и порою поглядывая красными глазками в замочные скважины.

{jcomments on}