Здесь нашел интересный обзор

Социалистический реализм

В самом начале курса истории литературы мы упоминали теорию, согласно которой смена художественных эпох подобна движению маятника: от рациональной объективности к эмоциям и интуитивным прозрениям – и обратно. От классицизма – к романтизму, от него – к реализму, который в начале ХХ века было оттеснен на второй план течениями модерна и авангарда. И почти одновременно с авангардом начинает обозначаться направление, которое позже назвали соцреализмом, – не просто рациональное, а обоснованное в высшей степени «научно», по всем законам марксистской диалектики. {jcomments on}

1. Философическое вступление.

Как всякое новое явление, соцреализм является порождением и отчасти повторением слегка забытого старого. Мы можем проследить его родословную с эпохи Просвещения. Специалисты забираются и глубже, но нам достаточно вернуться во вторую половину ХVIII века, имеющую, кстати, много общего с бурным началом века ХХ.

Эпоха Просвещения, как мы помним, свято верила в силу человеческого разума. Эта вера принесла весьма заметные плоды, и примерно с середины ХIХ века культ Разума становится культом Науки (вспомним Базарова и его лягушек). Второй «культовой» идеей просветителей была вера в Прогресс, в котором, по их мнению, заключалась главная цель существования и отдельной личности, и всего человечества.

Умеренным большинством прогресс понимался как улучшение жизни людей с помощью полезных научных открытий («научно-технический прогресс» – выражение, ставшее почти идиомой). Но с тех же просветительских времен начали обсуждать всерьез и возможность прогресса общественного, то есть совершенствования человеческого общества, его законов, форм правления и проч. О таком прогрессе мечтали вольнодумцы, с ними спорили ретрограды, сдавая потихоньку позицию за позицией: и крепостное право отменили, и к высшему образованию допустили не одних только дворян и не только мужеского полу и т.д. Одних вольнодумцев темпы преобразований, в общем, устраивали, и ускорять прогресс такие «либералы-постепеновцы» считали делом опасным и непродуктивным. Другие же нетерпеливо торопили время (которое и без того, по наблюдениям странницы Феклуши и других зорких людей, ускорило свое течение) и мечтали изменить все и сразу, не медленным эволюционным, а стремительным революционным путем. Об этом, как мы помним, спорили наши журналы в бурные 60-е годы ХIХ века. Пока у нас мечтали и спорили, в Европе уже не раз успели построить и разгромить баррикады. И, что для нас важнее и фатальнее, осмыслить этот революционный опыт теоретически, с научной точки зрения.

Философия, как всякая другая наука, интересуется в первую очередь тем, что здесь и сейчас бросается в глаза и требует осмысления. В начале ХIХ века в глаза бросалось то, что мир пришел в движение и стал меняться прямо на глазах. И немецкий философ Фридрих Гегель исследовал законы движения – движения вообще, всякого движения и развития в своем учении о диалектике. С блеском и основательно, очень красиво, несмотря на особенности философского языка, с которым едва справлялись наши молодые гегельянцы – Белинский, Герцен, Станкевич…

Гегелевская диалектика, сформулированные им законы развития в советские времена к выпускному классу были известны каждому школьнику, да и сейчас они, наверно, на слуху. По крайней мере, говоря о толстовской «диалектике души», мы должны были объяснить нашим ученикам, что диалектика, о которой писал Чернышевский, – это учение о развитии (движении), которое начинается с противоречия. В «Войне и мире» «диалектика души» строится в основном на «законе отрицания отрицания». Лучший пример тому – судьба Пьера Безухова, который вначале одинок и, «отрицая» свое одиночество, женится на Элен, но неудачно, а потому «отрицает» эту женитьбу, буквально сбегает из дому и из своего положения женатого графа, становится безымянным пленником в солдатском балагане, и лишь потом снова женится, уже удачно, «отрицая» тем самым свое предыдущее «отрицание» семьи, строя новую семью на более высоком уровне развития – но снова начиная «отрицать», теперь уже свое благополучие... Этот путь к совершенству принято изображать наглядно как восхождение по спирали, где более высокая ступень развития повторяет предыдущую – но уже на новом уровне.

Для разговора о соцреализме нам важнее другой закон гегелевской диалектики – «закон перехода количественных изменений в качественные». Для наглядного пояснения этого закона есть два красивых примера. Один – взлет самолета. Количественное изменение – набор скорости – в какой-то момент меняет качество движения: самолет перестает бежать по земле и начинает лететь в воздухе. Второй – появление цыпленка из яйца. Внутри снесенного яйца довольно долго происходят «количественные» изменения, но оно все-таки остается яйцом, пока цыпленок не произведет свою личную революцию, то есть не разобьет яйцо и не вылупится на свет. Развитие, таким образом, происходит не плавно, а скачкообразно; всегда есть точка перехода – качественного скачка, иначе говоря – революционных изменений.

Примерно так марксизм описывает смену исторических эпох: нарастают количественные изменения в способе производства всяких благ, и вслед за ними в какой-то момент изменяются «производственные отношения» между теми, кто эти блага производит и потребляет. И раз уж мир движется по спирали, то рано или поздно он вернется к той начальной стадии отношений, когда все было общим и все вместе это общее и добывали, и потребляли. Тогда наступит коммунизм – только не голодный, как у первобытных племен, а наоборот, преизобильный. И наступит очень скоро – как только рабочий класс решится «вылупиться из яйца», совершить революцию и этот коммунизм построить.

Итак, во второй половине ХIХ века воцарились культ Науки и вера уже не просто в прогресс, а в Революцию, без которой – по теории – невозможен переход чего бы то ни было на качественно новый уровень.

Как замечательно было бы, если бы наших учеников диалектической премудрости по-прежнему обучали историки и обществознатцы, а мы могли бы просто опереться на хорошо усвоенные знания. Боюсь, однако, лучше быть готовыми к тому, что излагать основы диалектики придется нам самим…

2. Литературоведческая предыстория.

Мечта о пролетарской революции, которая приведет к созданию нового мира – прекрасного и справедливого, была воспринята нашими революционерами как безусловно верная, доказанная научная теория, которую оставалось реализовать на практике. Революционеры действовали как истинные просветители – всем способами внедряли теорию в сознание масс. Путь в революцию начинался именно с освоения марксистской диалектики. Марксистско-гегелевские построения применялись ко всему на свете, в том числе и к истории литературы. Впрочем, новому миру и литература нужна будет новая, созданная с помощью нового, доселе небывалого художественного метода. Свойства же этого метода ловкие диалектики сумели вывести из сопоставления двух «предыдущих» направлений: романтизма и сменившего его реализма (существование модерна и тем паче авангарда в этой схеме не учитывалось).

Если кто-то из молодых учителей недоумевает, почему в советской критике так упорно стараются доказать, будто Лермонтов и Гоголь если и имели в начале пути какое-то отношение к романтизму, то очень быстро стали реалистами и о романтизме думать забыли, то им стоит вспомнить о диалектике. Ведь романтизм предшествует реализму, а значит, является методом ущербным, более «низким» на спирали развития. Не говоря уже о том, что романтическое «двоемирие» предполагает существование души и вообще мира духовного… Короче, реализм – это вершина в развитии литературы, но еще не окончательная вершина. У реализма тоже есть предел возможностей. С ним столкнулся в раннем творчестве М. Горький – один из создателей литературы соцреализма.

Напомним: ранний Горький хотел найти и предъявить миру героя, который сумел бы изменить мир – героя-революционера. Однако в реалистических рассказах изобразить такого героя никак не получалось: реализм, как известно, изображает типические характеры в типических обстоятельствах. Но если обстоятельства жизни – это собрание «свинцовых мерзостей», то и характеры порождаются соответствующие: никчемные, ущербные и если уж не мерзкие, то слабые и неспособные изменить мир к лучшему. А ведь Горький искал как раз среди тех, кто менее всего связан «типическими обстоятельствами», – среди босяков.

Реализм может показать то, что есть, но не может показать революционных изменений, появление нового качества. Когда даже у лучших реалистов доходит дело до качественного скачка, они пасуют и отделываются схематичной скороговоркой. Так утверждали впоследствии теоретики соцреализма. В пример же приводили нереализованное гоголевское обещание перевоспитать Чичикова и Плюшкина, либо раскаянье диккенсовского мистера Домби, либо Раскольникова, «воскресшего» на каторге (но почему-то забывали о толстовской «диалектике души», которая прекрасно справлялась с такой задачей). И Горький отводил душу в рассказах романтических, где искомого героя можно было просто выдумать (Данко к примеру).

Потом случилась революция 1905 года, которая и подтолкнула автора к открытию: человек, погружаясь в революционную борьбу, оказывается уже в другой реальности, которая меняет его самого революционным образом: сначала герой «накапливает» количественные изменения в своем сознании, а потом происходит качественный скачок – и человек становится другим. Эта идея была реализована Горьким в романе «Мать». Главная героиня, Пелагея Ниловна, считала себя уже безнадежно прожившей свою загубленную жизнь, однако с помощью сына (и ради него) втянулась в революционную работу и в результате возродилась к новой жизни. При этом сын-революционер главным образом старался изменить не свою мать, а жизнь и сознание рабочих, в чем тоже преуспел.

Когда-то роман «Мать» стоял в программе и в билетах обязательного устного экзамена. И о нем можно было много интересного сказать, поскольку концепция, в него заложенная, и любопытна, и тщательно проработана во всех деталях, о которых мы сейчас говорить не будем. Одна беда: чисто художественно это произведение заметно уступает и романтическим, и реалистическим рассказам раннего Горького. (Хотя, к примеру, с точки зрения концептуализма беды в том нет: концепция в порядке, а воплощение не так уж и существенно…) В ответе, впрочем, следовало утверждать, будто соцреализм позволил автору соединить в своем романе лучшие свойства романизма и реализма. От романтизма – воплощение мечты о светлом будущем, от реализма – правда жизни и реальные характеры. А главное, все соответствует марксистской диалектике: соцреализм на новом витке развития реализует возможности романтизма, прошедшего через «отрицание» реализмом. И в то же время сам демонстрирует, как происходит «качественный скачок» – то есть революция.

3. Историческая справка.

Обоснованием этого нового метода вначале (еще до революции) заинтересовался Луначарский, который называл его «пролетарским реализмом». Впервые термин «социалистический реализм» появился в статье И. Гронского, опубликованной в «Литературной газете» 23 мая 1932 г. Окончательно концепция оформилась к Первому съезду советских писателей (1934), на котором было постановлено, что соцреализм – это основной метод советской литературы и критики, требующий от художника «правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии». При этом правдивость и конкретность должны были сочетаться «с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма». Это определение было записано в Уставе СП, и ему должны были следовать члены новоорганизованного союза. Горький на съезде разъяснял, что новый метод «утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого – непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека…» Уточнял, что соцреализм выступает либо как акушерка (способствует рождению нового), либо как могильщик (хоронит старое). Иначе говоря, можно писать не только про строительство социализма, но и про жизнь пи капитализме – но с точки зрения пролетариата, обличая и разоблачая.

Затем последовала тщательная проработка теории соцреализма, были строго расписаны его главные свойства:

– идейность: все описываемое следовало преподносить, осмысливать, оценивать с точки зрения марксистско-ленинской теории, революционной целесообразности и точки зрения пролетариата;

– народность: никогда не надо забывать, что прав и мудр всегда народ, который, когда надо, наставит заплутавшего героя на путь истинный;

– коллективизм: лишь в коллективе человек отрешается от буржуазного индивидуализма; если кто-то пытается себя коллективу (рабочему) противопоставить, он обязательно станет врагом социализма;

– оптимизм (исторический): в произведении можно описывать трагические события, но это должна быть «оптимистическая трагедия»: герой может погибнуть, но дело его все равно победит; хотя, конечно, лучше все же, когда в произведении «и жизнь хороша, и жить хорошо»;

– революционный гуманизм. О нем стоит сказать особо: такую диалектику неподготовленному юному сознанию трудно вместить. Обычный (христианский по происхождению) гуманизм исходит из того, что людям не надо причинять зла. Чего себе не хочешь, того и другим не делай, и наоборот: как хочешь, чтоб с тобою поступили, так и ты поступай… Но это критерий индивидуалистический и ложный. Истинный же, революционный гуманизм предлагает различать добро и зло таким образом: что полезно для революции и построения социализма (коммунизма), то есть добро. А что препятствует воплощению революционных идеалов, то зло. К примеру, в романе А. Фадеева «Разгром» красные партизаны отнимают у простого крестьянина свинью, обрекая его семью на голодную смерть. Следует ли считать их поступок негуманным? – Ни в коем случае. Ведь отряд борется за счастье всех простых людей, которое невозможно без победы революции. Значит, в этом поступке надо видеть высший, революционный гуманизм. А что одна семья с голоду вымрет – ну, что ж поделаешь. Одна семья – это еще не человечество. Такая логика приведет Горького спустя несколько лет к оправданию репрессий… И не его одного. Революционный гуманизм – это уже не диалектика, а тяжкий вывих совести и просто здравого смысла.

Особая задача соцреализма – это «формирование нового человека». Она тоже была сформулирована на Первом съезде советских писателей. Страна строит социализм. Кто-то завод, кто-то электростанцию. А писатели («инженеры человеческих душ») воспитывают нового героя, который станет человеком прекрасного будущего, сам это будущее построив. С героя должны брать пример простые жители страны, поэтому он должен быть чем-то вроде иконы. Впрочем, поскольку соцреализм изображает жизнь в развитии, герою можно иметь вначале недостатки, чтобы было, с чем бороться. Главным героем в литературе соцреализма было принято считать Павку Корчагина из романа Н. Островского «Как закалялась сталь». И это очень любопытный герой; о вывихах в его сознании поговорить тоже интересно. Самое любопытное, что автор их не замечает, а потому не прячет и не пытается как-то оправдывать. Ну вот, к примеру, приехал Павел после войны, израненный, в родную Шепетовку к старушке матери, которая одна осталась: второй сын ушел жить в деревню, в семью жены. Мать рада несказанно: не надеялась, что Павел жив. Работа для героя там найдется: большая станция железнодорожная, как раз по его специальности. Однако жизнь там какая-то… обычная. Без яркой революционности. Павел довольно скоро заскучал и сказал матери: мол, вот устроим мировую революцию и всех вас, стариков, поселим в роскошных итальянских вилах. Ну а пока мне тут у вас опасно оставаться: вдруг я из пламенного революционера стану обычным обывателем? И, бросив мать, уехал в Киев. Автор считает, что он поступил правильно: ведь критерий добра и зла в новом сознании – причастность к революции…

 

4. Эстетика соцреализма

В изобразительном искусстве социалистический реализм легко узнать по форме и по содержанию – как и в литературе. Однако «вывихи» сознания на полотне не так заметны. Идейность проявляется обычно в темах и в сверхзадаче «прославлять». Обычно прославлялись революционная борьба, вожди, советский образ жизни (спорт – самая благодарная, между прочим, для художников тема со времен древних греков), трудовых подвигов и энтузиазма. Примерно те же настроения передавала музыка Д. Шостаковича и Г. Свиридова или И. Дунаевского и Л. Утесова… Энергия, энтузиазм, оптимизм, радость жизни… Право, в литературе все это выглядело менее убедительно. И до сих пор потолочные мозаики А. Дейнеки на станции метро «Маяковская» кажутся окошками в ту утопию, которой представляли довоенную жизнь Страны советов художники соцреализма. Возможно, дело в том, что у художников мастерство исполнения (форма) связано с содержанием в гораздо меньшей степени, чем у писателей. Художник может показать прекрасное мгновение, писатель (реалист по крайней мере) должен разворачивать причинно-следственные цепочки…

В литературе тот набор требований, о котором шла речь выше, заставил писателей следовать очень жесткому канону, который мгновенно выродился в набор клише. Твардовский с горькой иронией изобразил его в своей поэме «За далью – даль»:

Глядишь, роман, и всё в порядке:

Показан метод новой кладки,

Отсталый зам, растущий пред

И в коммунизм идущий дед.

Она и он передовые,

Мотор, запущенный впервые,

Парторг, буран, прорыв, аврал,

Министр в цехах и общий бал...

 

И всё похоже, всё подобно

Тому, что есть иль может быть,

А в целом – вот как несъедобно,

Что в голос хочется завыть.

К этому трудно что-нибудь добавить. Разве что формулировку основного конфликта в произведениях зрелого соцреализма: конфликта хорошего с лучшим… Плохого в советской стране замечать не полагалось. Ну разве в виде исключения, для контраста.

Жесткость требований этой в высшей степени нормативной эстетики дала повод А. Синявскому утверждать, что главный метод советской литературы никакой не соцреализм (реализм – это ведь свобода), а самый настоящий соцклассицизм. Гипотеза и остроумная, и не лишенная смысла. Ее наглядное подтверждение – сталинский ампир, тяжелый, подавляющий и в то же время украшенный «в античном духе» – как и положено классицистической архитектуре.

5. Практическая работа.

В уже упоминавшиеся былые времена теории соцреализма отводился отдельный экзаменационный вопрос, к которому волей-неволей приходилось сочинять ответ. Да и вообще ученику выпускного класса полагалось уметь найти черты соцреализма в предложенном произведении. На это у словесников имелся свой ответ. Для билета следовало запомнить кратчайшую формулу: «изображение жизни в революционном развитии» (как «двоемирие» для романтизма или «типические характеры в типических обстоятельствах» для реализма). И понимать, что речь идет об изображении революционных скачков в характере героя и в массах (поэтому в «правильном» произведении соцреализма обязательно присутствуют массовые сцены).

Всем все понятно? А теперь потренируемся: докажем, что сказка А.Н. Толстого «Золотой ключик» есть произведение соцреализма. И, между прочим, типичнейшее. Что в нем изображается? – Герой-бунтарь, прирожденный вождь восстания (Буратино), который восстает против эксплуататора (Карабаса-Барабаса) и заражает своим революционным порывом других кукол. Что является причиной конфликта между Буратино и отрицательными персонажами? – Золотой ключик от всеобщего счастья, скрытого за таинственной дверью. Как меняет героев участие в борьбе за золотой ключик? – Самым правильным образом. Особенно показателен пример Пьеро, который вначале только жалуется на свою несчастную судьбу и выглядит бледно, а в конце дерется так, что любо-дорого глядеть, причем пудра с его щек в процессе драки (то есть классовой борьбы) осыпается, и щеки оказываются просто румяными. Да, кстати, и само побоище в финале – это обязательное выступление широких народных масс. Без массовой сцены соцреализм был бы неполным.

Если одного примера нам мало, можно поработать с другими всем известными произведениями. «Три толстяка» Ю. Олеши тоже неплохо вписывается в схему, там даже больше классовой борьбы и есть настоящее восстание. А уж советские довоенные фильмы: «Волга-Волга», «Светлый путь», «Свинарка и пастух», «Трактористы», «Цирк» – просто раздолье для таких практических работ.

6.Анекдотический финал.

Сейчас учитель едва ли может позволить себе тратить драгоценное время на подробный разговор о соцреализме. Иногда приходится ограничиваться одним анекдотом и парой примеров-иллюстраций. Анекдот звучит примерно так. Однажды великий хан Тимур решил заказать собственный портрет. Красивый и похожий. А был хан крив на один глаз и хром на одну ногу. Первый художник изобразил хана стройным красавцем с двумя глазами. «Красиво, – сказал Тимур, – но непохоже». И приказал художника казнить. Так появился романтизм. Второй художник написал Тимура таким, как есть, и тоже был казнен, поскольку вышло похоже, но некрасиво. Так появился реализм. Третий художник изобразил хана сидящим верхом на коне, причем хромую ногу видно не было. А в руки Тимуру дал он лук и написал отсутствующий глаз прищуренным – как для прицела. Получилось и красиво, и похоже. Художник уцелел и стал родоначальником соцреализма.

Писатели, хотевшие печататься, приняли правила игры. И, даже следуя этим правилам, кое-кто сумел создать произведения по-своему добротные и обаятельные. Нет, не великие, но все же достойные читательской любви. Пример, известный, вероятно, нашим школьникам, – цикл рассказов В. Липатова о сибирском милиционере Анискине «Деревенский детектив». Современники, разумеется, видели, где автор сажал советскую действительность на коня, а где прятал увечье за прищуром. Но в целом-то вышло красиво. И почти похоже.