nachodki.ru интернет-магазин

Урок 1. Общее знакомство.

Список стихов для ЕГЭ{jcomments on}

 

«Гой ты, Русь, моя родная!»

«Не бродить, не мять в кустах багряных…»

«Мы теперь уходим понемногу…»

«Письмо матери»

«Спит ковыль. Равнина дорогая…»

«Шаганэ ты моя, Шаганэ…»

«Не жалею, не зову, не плачу…»

«Русь Советская»

«О красном вечере задумалась дорога…»

«Запели тесаные дроги…»

«Русь»

«Пушкину»

«Я иду долиной. На затылке кепи…»

«Низкий дом с голубыми ставнями…»

Часть этого списка вызывает желание обругать того, кто его составлял, но, впрочем, беда невелика. Есенин – поэт несложный. Большое сочинение про него вряд ли кто будет писать, даже если и нарвется на такую тему, а небольшое, наоборот, напишет всякий.

Вначале говорю о нем буквально два слова. 1) Прожил Есенин еще меньше, чем Блок, - всего 30 лет (1895 – 1925). И, возможно, был убит – потому что яркий, русский и любимый народом. Считать так – большое утешение для тех, кто любит его стихи. Все-таки самоубийство гораздо страшнее… Но, к сожалению, комиссия ИМЛИ, заново изучившая все дело, пришла к выводу, что это все-таки самоубийство, совершенное в состоянии глубокой депрессии (на почве алкоголизма). Все-таки в Питер он сбежал из неврологической клиники, куда был пристроен последней женой. 2) Роль у него в русской культуре очень своеобразная, трагическая – но не уникальная, как ни странно. Он сумел изобразить мир русского крестьянства – очень архаичное, корнями уходящее в седую древность – как раз в тот момент, когда этот мир вдруг почувствовал себя обреченным и в самом деле был безжалостно разрушен. Есенин сумел «озвучить» мироощущение крестьянской Руси в гибельный, переломный момент истории. В его стихах соединились крестьянское самосознание и ностальгия по «Руси уходящей». Это сделало их неотразимо пронзительными. Почти с такой же миссией пришел в литературу М. Шолохов. У них с Есениным, как мы еще увидим, вообще очень много общего. А разница (кроме того, что один поэт, а другой прозаик) в том, что Есенин пишет обо всем русском крестьянстве, а Шолохов – исключительно о казаках. 3) Есенин – народный поэт, то есть один из редких поэтов, которых знает и любит народ. Точнее – знал и любил. Еще не так давно подвыпившие мужички могли со слезой распевать «Клен ты мой опавший…» или «Отговорила роща золотая…». Сейчас такого уже нет, но и сейчас всем, кто знакомится ним «на новенького», он обычно очень нравится. А тем, кто знает много хороших стихов… как бы сказать? – нравится очень выборочно. Хотя поэт он талантливый, настоящий, и хороших стихов у него много. А неудачи бывают у всех. И для начала читаю те стихи, которые не вызывают отторжения и показывают его сущность.

«Край любимый! Сердцу снятся…» «Я обманывать себя не стану…»

«В том краю, где желтая крапива…» «Да! Теперь решено: без возврата…»

«Колокольчик среброзвонный…» «Заметался пожар голубой…»

«Разбуди меня завтра рано…» «Низкий дом с голубыми ставнями…»

«Я последний поэт деревни…» «Ах, как много на свете кошек…»

«Сорокоуст» (про жеребенка и поезд) «Никогда я не был на Босфоре…»

«Я покинул родимый дом…» «Хулиган»

«Все живое особой метою…» «Собаке Качалова»

 

Это самый полный список, и не всегда читается всё. Но обязательно читаю два стихотворения: «Мы теперь уходим понемногу…» и «Несказанное, синее, нежное…». В первом из них обращаю внимание на строчки: «Слишком я любил на этом свете// Все, что душу облекает в плоть». Поразительно трезвое самосознание. Во втором: «Напылили кругом, накопытили//И пропали под дьявольский свист». Пожалуй, более точного и краткого изображения всей революционной круговерти не существует.

 

Есенин (Сергей Александрович) родился в селе Константинове, под Рязанью, в крестьянской семье. Село стоит на Оке, и место это по сей день красиво. Воспитывался в основном дедом и бабкой (по материнской линии), старообразными и строгими. Мать с отцом жили по большей части врозь: отец большую часть года проводил в Москве, где был приказчиком в мясном ряду. На какое-то время они и совсем расставались, потом как-то мирились. Учился Есенин сначала в земском училище, потом в церковно-учительском училище в Спас-Клепиках (педагогическое училище, но закрытого типа). Образование было платным и для человека его круга не очень-то доступным. О качестве преподавания говорит интересная деталь: окончив эту семинарию и уехав в Москву, Есенин устроился там на работу корректором. Это профессия абсолютно грамотных людей. В Москве он оказался в 1912 году. Работал сначала в книжном магазине, потом в типографии Сытина. Посещал как вольнослушатель Московский городской народный университет имени Шанявского (историко-философское отделение), но официально их не закончил. Писал стихи, участвовал в литературном кружке и даже начинал печататься, о чем вскоре постарался забыть (точнее – сделать так, чтобы все забыли). Нашел одну из многих преданных женских душ и обошелся с нею, как обычно: бурный роман, гражданский брак (и даже сын) – охлаждение – расставание. Оставил девушке на хранение чемоданчик бумаг – и уехал в Питер, становиться великим поэтом.

В Питер он приехал в 1915 году. Явился к Блоку. Тот стихи его похвалил («свежие», «чистые», «голосистые», хотя и «многословные»), но гением сразу не признал, на что Есенин в глубине души обиделся, как и вообще на блоковскую холодноватую сдержанность. Но Блок помог ему стать очень популярным: сдал с рук на руки Сергею Городецкому. Это имя у нас мелькало уже много раз. Городецкий – поэт, который умудрился побывать во всех поэтических направлениях и группировках, везде признавался «мэтром», но на самом деле ничего по-настоящему значительного не написал. Однако это была фигура, без которой не мыслилась литературная жизнь Петербурга: все его знали, всюду он был вхож. И тут он протащил за собой по всем эстетским кружкам и гостиным юного, красивого, в народном стиле одетого Есенина – в сапогах, рубахе-косоворотке и с гармошкой. И Есенин (если верить воспоминаниям каких-то очевидцев) чуть ли не трое суток подряд ходил с ним и пел частушки, причем ни разу не повторился. Частушки были по-народному забористы, возможно, и непечатны местами. Есенин имел большой успех. Маяковский ехидно вспоминал, что стилизованный под мужика Есенин говорил таким голосом, каким заговорило бы ожившее лампадное масло: «мы исконные да мы посконные…» И якобы Маяковский заорал ему: спорим, мол, что не пройдет и трех лет, как вы будете ходить в цилиндре. И Есенин, конечно, стал ходить в цилиндре и прочей европейской экипировке. Но не сразу. Сначала очень бедствовал. В 1916 году он был призван в армию. Однако в 1916 году уже вышла его первая книга – «Радуница». Есенин был известным поэтом, и на фронт его не отправили – прикомандировали к санитарному поезду. Он привозил раненых в Царское Село. В это время Есенин читал стихи царской семье – императрице и царевнам. Потом он этот факт старательно скрывал.

С Блоком вышел у Есенина еще один спор, на сей раз прямо в стихах. В одной из модных гостиных Есенин написал в альбом хозяйке мрачное стихотворение (такой у него начинался период творчества: рядом с идиллическими картинами сельской жизни и умилительно-нежным лирическим героем стала проступать другая картинка – грешная Русь и герой – бродяга и каторжник).

Слушай, поганое сердце,

Сердце собачье мое.

Я на тебя, как на вора,

Спрятал в рукав лезвиё.

 

Рано ли, поздно всажу я

В ребра холодную сталь.

Нет, не могу я стремиться

В вечную сгнившую даль.

 

Пусть поглупее болтают,

Что их загрызла мета;

Если и есть что на свете –

Это одна пустота. (1916)

Конечно, можно предположить, что лирический герой этих стихов – такая же поза, как и образ нежного мальчика. Однако они все равно наводят на мысль, что смерть его в итоге вполне могла быть и самочинной. Есть тут и откровенный антиблоковский выпад – насчет стремления в вечную (сгнившую) даль. По чьим-то воспоминаниям, Блок прочитал эти стихи в альбоме и для начала спросил Есенина, всерьез ли он это пишет (может, кокетничает перед дамой – тогда и спросу нет). Есенин заявил, что всерьез. Блок на это очень серьезно и резко сказал, что для художника такой взгляд на вещи невозможен. И вписал в альбом – в ответ – вступление к «Возмездию»:

Жизнь без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами сумрак неминучий

Иль ясность Божьего лица.

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить все, что видишь ты.

Твой взгляд да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты,

И ты увидишь - мир прекрасен.

Реакция Есенина на эту выволочку неизвестна. Разве что косвенная. Свое стихотворение он сам потом не издавал. Да оно и вправду слабое. На фоне «Возмездия» так просто тюремный фольклор.

Влияние Блока на раннего Есенина (каковы бы ни были личные их отношения), конечно, огромно. Хотя влиял на Есенина не только Блок. Может быть, стоит сразу, по ходу рассказа о жизни, говорить и о периодах есенинского творчества, чтобы потом уже не возвращаться.

«Радуница» оставляет достаточно цельное впечатление. Автор четко определяет свою роль: он поэт крестьянской культуры, крестьянского мира. Основные мотивы книги: одухотворенная природа, богоизбранность крестьянства, умиленная кротость и словно бы обреченность лирического героя. Литературные источники – символизм (хотя, пользуясь блоковскими образами, цветами и мотивами, Есенин совершенно не претендует на блоковскую мистику); акмеизм (любовь к вещному, здешнему миру в каждой его мелочи), фольклор (причем скорее городской, чем сельский – у Есенина очень заметны черты городского романса). И религиозная старообрядческая культура (духовные стихи и проч.), которую Есенин вроде бы узнал еще в детстве, в доме своего деда (как он потом писал в очень лукавой «Автобиографии»). Всерьез с этим пластом культуры познакомил его другой крестьянский поэт – Николай Клюев. Вот он северную старообрядческую культуру знал глубоко, и Есенин многое у него заимствовал. Современники (не читатели – критики и поэты) Клюева считали явлением более серьезным, но стихи у него сложные и гораздо менее обаятельные, чем у Есенина. Тот знал, что нравится публике, и есть в его первой книге стихи, которые явно писались если не на заказ, то в духе времени («Русь», которая зачем-то попала в кодификатор). В есенинских стихах каким-то образом соединились религиозность, смиренная бесконфликтность и откровенная чувственность. Впрочем, как уже упоминалось, в самых поздних стихах этого первого периода стали появляться и другие герои (грешники, воры, бродяги – «В том краю, где желтая крапива…»). И Русь предстает страной мятежников, а не кроткого Спаса.

В 1917 году Есенин как-то прощается с войной (если верить «Анне Снегиной», то попросту дезертирует). Зато знакомится с Зинаидой Николаевной Райх и летом 1917 года венчается с ней. Почему-то в деревне под Вологдой. Почему-то с какими-то странными, купеческого происхождения свидетелями. Сама Райх была из семьи рабочего, и ее родственники сначала приняли за жениха кого-то из более солидных свидетелей. Брак этот был недолог – в конце 1919 года (или в начале 1920) Есенин оставляет жену с полуторагодовалой дочерью Татьяной, причем уже беременную сыном Константином. Потом был оформлен развод, согласно которому Есенин обещал семью обеспечивать, что, впрочем, было маловыполнимо. Какое-то время его дочь провела в приюте, открытом властями для прокормления детей. В таком приюте умерла младшая дочь Цветаевой. З.Н., однако, не пропала. Была она актрисой театра Мейерхольда, и за Мейерхольда же вышла замуж. Режиссер усыновил обоих ее детей; Есенин приходил их навещать. Отзвуки этой трагической истории, то есть попытка объясниться и как-то оправдаться, - стихотворение «Письмо к женщине». Можно его прочитать, а можно просто отослать к нему.

В 1918 году Есенин знакомится с Анатолием Мариенгофом и Вадимом Шершеневичем и становится одним из имажинистов. Имажинизм – группировка скандальная и недолговечная, зачем она понадобилась Есенину – трудно сказать. Возможно, скандальность показалась ему более «выигрышным» сценарием поведения, чем былая бесконфликтность. Сущность имажинизма в изобретении неожиданных (сложных, вычурных) образов – «образотворчество» + откровенный антиэстетизм. Возможно, этот антиэстетизм стал для Есенина наиболее адекватным выражением того, как он переживал революционные годы. Есть у него небольшая поэма «Кобыльи корабли». Мы ее не читаем, просто я пересказываю «сюжетную основу». В первые революционные зимы в больших городах (в Москве и в Питере) голодали не только люди, но и лошади, которых вообще-то было там много. Голодные ослабевшие лошади падали и не могли встать с обледенелых улиц. Помочь лошади в таком случае человек не в силах: лошадь весит с полтонны. Так они и умирали прямо на улицах, а потом прилетали вороны и расклевывали лошадиные трупы. Вот этих ворон Есенин сравнивал с парусами на «кобыльих кораблях», которые уплывают в какую-то неведомую страну… О тех лошадях даже рассказывать тяжело. И даже Маяковский отозвался на этот кошмар оптимистическим стихотворением «Хорошее отношение к лошадям». Но вряд ли мы вполне себе представляем, что чувствовал, глядя на эти «корабли» Есенин, выросший в деревне и относившийся ко всякой живности по-братски. Тут станешь имажинистом, начнешь загибать что-нибудь вроде «голова моя машет ушами, как крыльями птица».

О том, как вообще Есенин отнесся к революции, рассказываю две вещи. Во-первых, он никогда (почти до самого конца) не ссорился с властями, хотя, по-видимому, никакую власть всерьез не принимал (будучи истинно русским человеком). Революцию он приветствовал такими стихами:

Небо как колокол,

Месяц – язык.

Мать моя – родина.

Я – большевик.

Вроде бы ничего крамольного, но почему-то первая реакция на эти стихи – здоровый хохот (возможно – за счет легкого намека на непечатное ругательство). Такой же комический эффект получается, когда Есенин воспевает Ленина (в поэме «Гуляй-поле»):

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной…

Если народ не засмеется сразу, можно предложить представить себе застенчивого милого сфинкса. Но в той же поэме (незаконченной) есть строки, в которых он вполне серьезно говорит о том, что сделала с Россией революция:

Еще закон не отвердел,

Страна шумит, как непогода.

Плеснула дерзко за предел

Нас отравившая свобода.

Россия, сердцу милый край!

Душа сжимается от боли.

Уж сколько лет не слышит поле

Петушье пенье, песий лай.

Россия, страшный, чудный звон!

В деревьях березь, в цветь подснежник…

Откуда закатился он,

Тебя встревоживший мятежник?

Вот эти стихи я очень люблю. В них видно то, о чем часто говорят: у Есенина в конце его короткой жизни только-только стал прорезываться мощный голос эпического поэта. Да только что об этом жалеть? Он сказал то, что успел сказать, а другое сказать ему бы все равно не дали, потому что по-настоящему сильно он пишет только правду, которая властям неугодна. А врет и подлизывается так неуклюже, что сразу все понятно… Но свобода в его глазах – отрава, а критерий добра и зла – устойчивость крестьянского уклада. Да, еще в этом отрывке видно фирменное есенинское словообразование, которое делает текст непереводимым на логический русский язык (привет футуристам!). Что это за «березь» завелась в деревьях? И что это за «цветь», в которую ударился подснежник? Но у него бывает и похлеще завернуто… Всерьез же о политических взглядах Есенина написал в своем «Некрополе» В. Ходасевич (см. Приложение). Мы его текст иногда просто читали, иногда писали на русском под диктовку или в виде изложения.

С имажинистами Есенин оставался года до 1924, потом порвал и перестал усложнять образы. Вернулся к простоте. Мариенгоф оставил о Есенине «Роман без вранья» - впрочем, специалисты полагают, что в нем все как раз и есть вранье – ради скандала, может быть, в отместку… Все же какое-то время их компания была достаточно цельной и единодушной. Обретались они в литературном кафе «Стойло пегаса» на Тверской. Оно было оформлено в духе имажинизма, расписано стихами и портретами участников этой группировки. Публика собиралась там двух видов: «серьезная» (криминальные типы, у которых были деньги) и «несерьезная» - собственно поэты. Как-то раз какие-то богатенькие громко говорили в то время, когда Рюрик Ивнев читал свои стихи. Есенин подошел к болтуну, сказал: «Пожалуйте за мной», - взял за нос и вывел вон. Это сделало заведению бешеную рекламу. Народ повалил валом – может быть, ради того, чтобы тоже быть вот так выпровоженным. Кроме того, Есенин держал книжную лавку на Никитской, что требовало сил и времени, а средств едва ли давало много. Но все это были попытки продержаться и выжить в тяжелые годы.

Про имажинизм у меня есть краткая справка из неизвестного источника (Баевский?):

«В 1919 году Шершеневич, Есенин и Анатолий Мариенгоф основали группу имажинистов (от фр. «имаж» - образ). Имажинисты объявили, что каждое слово рассматривают как потенциальный образ, что стихотворение следует строить как цепь образов, используя все возможные метрики, включая верлибр, что рифма должна быть новой и т.д. Все эти требования находились в русле поэзии ХХ века, но не объединены какой-либо серьезной общей концепцией».

В 1921 году он познакомился с Айседорой Дункан – американской авангардной танцовщицей, которая приехала в Россию, чтобы учить революционную страну революционному танцу. Теперь класс мгновенно припоминает «Собачье сердце», где Швондер поминает Айседору как сознательно уплотнившую свою жилплощадь. Было ей в это время лет 45, и она потеряла ребенка: ее сын утонул. Говорили, что Есенин показался ей похожим на сына. Говорили еще, что она была потрясена его золотистой шевелюрой… Короче, через полгода они официально поженились. Она взяла фамилию Дункан-Есенина, он – Есенин-Дункан. Она не понимала по-русски, он не знал ни одного иностранного языка и звал ее Дунькой. После свадьбы они отправились за границу, на гастроли. Длилась поездка с 1922 по 1923 год, объехали они Германию, Бельгию, Францию, Италию, потом на 4 месяца отправились в США. Все гастроли сопровождались скандалами и пьяными дебошами. Вскоре после окончания гастролей эта семья распалась. Об Айседоре напоследок всегда приходится рассказывать, как она погибла из-за своей любви к развевающимся одеждам и длинным шарфам. Шарф задушил ее, попав в колесо машины, которую она сама и вела…

Из поездки Есенин привез прозу «Железный Миргород» (про Америку), цикл стихов «Москва кабацкая» (изданный в 1924) и, вероятно, чувство обреченности. Он посмотрел на индустриальные страны и окончательно уверился, что любимый его крестьянский мир обречен. В то же время он пытается осознать, что стало с Россией и есть ли ему, Есенину, место в родной стране. Об этом стихи «Русь советская», «Русь уходящая», «Возвращение на родину» (последнее читаем – иногда в отрывках, но не по ходу рассказа, а ближе к концу темы). Задевают его комсомольцы со своим «Капиталом», но еще больше – то, что Демьян Бедный вдруг попал в великие поэты, и его агитки распевают од гармонику бывшие односельчане самого Есенина.

Я вам не кенар, я – поэт

И не чета каким-то там Демьянам!

Пускай бываю иногда я пьяным,

Зато в глазах моих прозрений дивных свет!

– бушевал Есенин. Д. Бедный в самом деле поэт никакой («Как родная меня мать провожала/ Тут и вся моя родня набежала…»). Но дело даже не в нем, а в том, что больше нет того мира, который только и любил Есенин.

Образ его жизни в последние годы соответствует тому образу лирического героя, который мы видим в «Москве кабацкой»: надрыв, дебоши, пьянство, драки… Впрочем, судя по некоторым воспоминаниям, это был именно имидж, а не искренний запой. Стихи он всегда писал на трезвую голову, да и дебоши… Хотя его и препровождали из кабаков в кутузку, но похоже, милиция таким образом его же охраняла от неприятностей (чтобы никто ему «в кабацкой драке» не «саданул под сердце финский нож»). Вообще про отношения Есенина с советскими властями существует несколько версий, причем взаимоисключающих. По одной из них, власти не простили Есенину его поэму «Страна негодяев», которую вполне можно было прочитать как обличение первых лиц советского государства. Установили за ним постоянный чекистский надзор и в конце концов убили. По другой, с властями (и с чекистами в частности) Есенин ладил. Предлагал (якобы) каким-то барышням сводить их в подвалы Лубянки полюбоваться на расстрел. Последнее - такая расхожая байка, которую и к Маяковскому приклеивали, и еще к кому-то… Тут я больше Есенину поверю, который даже в стихах оправдывался:

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам…

А вот что какие-то отдельно взятые московские чекисты за Есениным приглядывали и отчасти его охраняли – это похоже на правду. По крайней мере, один из них организовал ему в 1924 году поездку в Азербайджан. Об этой поездке существует легенда, будто бы потянуло Есенина в Персию, на восток. Надо сказать, что на востоке он уже однажды побывал: в 1921 году съездил на Урал, в Оренбург (по следам Пугачева, о котором писал), а оттуда – в Ташкент и Самарканд. Поездка вроде была частная, хотя он там, бывало, выступал. Уехать в Персию Есенину не дали, но попытались организовать ему аналогичные восточные впечатления в своем, советском Азербайджане. Он привез оттуда Персидские мотивы» - самые спокойные его стихи, но несколько орнаментальные, похожие на декорации…

В 1925 году Есенин еще раз официально женился – на внучке Л.Н. Толстого Софье Андреевне (ради самоутверждения – довольно странно). Брак считается несчастливым, и в любом случае он был недолгим. В конце ноября 1925 года жена договорилась с директором платной психоневрологической клиники Московского университета профессором П. Б. Ганнушкиным о госпитализации поэта в его клинику. Об этом знало только несколько близких поэту людей. 23 декабря 1925 года Есенин покинул клинику и уехал в Ленинград, где остановился в № 5 гостиницы «Англетер» («Интернационал»). Метался по городу, написал кровью свои последние стихи:

До свиданья, друг мой, до свиданья!

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

 

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, -

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Отдал их своему приятелю Вольфу Эрлиху, случайно встреченному где-то, на бегу. Тот сунул бумажку в карман и не развернул, пока не узнал о смерти Есенина. Нашли его 28 декабря в номере «Англетера» на трубе парового отопления. Что это было – до сих пор вопрос отчасти спорный, хотя современники не сомневались в версии о самоубийстве.

"К концу 1925 года решение "уйти" стало у Есенина маниакальным. Он ложился под колеса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом. [...] В последние месяцы своего трагического существования Есенин бывал человеком не больше одного часа в сутки. От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание. А за первой, как железное правило, шли - вторая, третья, четвертая, пятая... Время от времени Есенина клали в больницу, где самые знаменитые врачи лечили его самыми новейшими способами. Они помогали так же мало, как и самые старейшие способы, которыми тоже пытались его лечить." (Мемуары Анатолия Мариенгофа). Можно ли верить Мариенгофу? Возможно, да…

Похоронен Есенин на Ваганьковском кладбище в Москве. Смерть его произвела сильнейшее и мрачное впечатление. По стране прокатилась волна самоубийств. Некая девушка застрелилась прямо на его могиле. Маяковский написал стихи «Сергею Есенину», выполняя «социальный заказ» - противопоставить этой смерти что-нибудь ударное. Про Есенина там сказано довольно-таки сильно:

У народа, у языкотворца

Умер звонкий забулдыга-подмастерье.

Последние строчи явно написаны в ответ на есенинское предсмертное:

В этой жизни умереть нетрудно.

Сделать жизнь значительно трудней.

Маяковского хватило еще на 5 лет такой жизни.

 

Д/З по Есенину задавать очень трудно. Обычно я стараюсь быстро его пройти и на следующем уроке просто читаю лекцию о его художественном мире. Можно велеть выучить стихотворение из списка ЕГЭ. Можно задать «Мир Есенина» - как раньше был мир Тютчева и Фета… Можно сразу – «Родина в лирике Есенина»… Не знаю. Давать анализ конкретных стихов без предварительного разговора о его поэтике нет смысла.

 

Урок 2. Мир Есенина

 

«Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к родине. Чувство родины — основное в моем творчестве», — говорил Есенин. Как писал Горький, «Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии».

Это две самые известные цитаты, которые положено знать про Есенина. Если было задание описать мир Есенина, то слушаем, собираем мысли, подводим итоги. Если не было – читаю лекцию и задаю снабдить ее цитатами, как мы делаем иногда с Некрасовым.

Лекция про Есенина совсем простая и состоит из двух частей: про содержание и про форму. И я их иногда записываю в два этапа: сначала – установочно – про содержание. Потом мы говорим о конкретных стихах. А потом записываем про форму.

Про содержание.

- Как уже было сказано в самом начале, Есенин выразил глубинное мировоззрение крестьянства, причем оно чрезвычайно архаично. Ближе всего к его картине мира будут Гомер и Гесиод. У всех патриархальных земледельческих культур, живущих с природой одной жизнью, взгляд на вещи примерно такой же.

- Между природой и человеком нет непроходимой грани. Человек чувствует родство и братство со всем, что его окружает: с собакой и коровой, с деревьями и злаками. При этом иногда устанавливается почти тотемное родство между человеком и каким-то отдельным природным персонажем. У Есенина такое родство (с кем?) с кленом: знаменитое «Клен ты мой опавший…» или «Я покинул родимый дом…» (предпочитаю цитировать именно это).

- Мир, в котором живет герой Есенина, - это не страна, тем более не Земной шар или Вселенная. Это село и все принадлежащие ему угодья. Леса надежно защищают этот мирок от всякого вмешательства извне, а внутри круга все обжито и одушевлено многими поколениями тех, кто жил и работал на этой земле. У Есенина есть два текста, которые очень точно иллюстрируют «правильное» и «неправильное» пространство. Правильное:

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться (Затеряться – слиться, раствориться в этом

В зеленях твоих стозвонных. блаженном мире)

Неправильное:



В том краю, где желтая крапива
И сухой плетень,
Приютились к вербам сиротливо
Избы деревень.

Там в полях, за синей гущей лога, (тут уже не затеряешься – все открыто глазам
В зелени озер, и ветру до самого Урала)
Пролегла песчаная дорога
До сибирских гор.

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
Нипочем ей страх.
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах.

- Вообще весь мир сравнивается у Есенина с деревенской избой и его обитателями. Заря – котенок, месяц – щенок (один из вариантов). Можно найти еще.

- Природа в его стихах чаще все же антропоморфна (то есть последовательно сравнивается с человеком, одушевляется). А человек, наоборот, способен полностью раствориться в природе. Самые убедительные примеры – «Не бродить, не мять в кустах багряных…» и «О красном вечере задумалась дорога…»

- Цель жизни человека в этом мире (как и любого существа) – «процвесть и умереть». Никаких посторонних целей эта древняя цивилизация не знает. В основе жизни – годовой круг, где весна и лето – молодость, осень и зима – старость. Есенин начинал оплакивать себя, когда ему и двадцати пяти-то еще не было:

Ах, увял головы моей куст! (нам только эта строчка и нужна)

Засосал меня песенный плен.

Обречен я на каторге чувств

Вертеть жернова поэм.

Или позже:

Думы мои, думы, боль в висках и в темени,

Промотал я молодость без поры, без времени. («Есть одна заветная песня…»)

Может, конечно, и промотал, но ведь и проматывал-то потому, что знал: вот-вот она сама уйдет…

- Вся индустриальная цивилизация, всякий прогресс этому миру глубоко враждебны: они разрушают гармоничное единство между человеком и природой. Тут убедительно звучат «Я последний поэт деревни…» и «Сорокоуст». В строках: «Только будут колосья-кони// О хозяине старом тужить» видно полное слияние всего со всем: и колос будет тужить, и конь – какая разница?

- Никакие духовные цели лирического героя не прельщают. Вся религиозная образность есенинских стихов декоративна, а иногда кощунственна. Он, видимо, вполне искренен в стихотворении «Гой ты, Русь, моя родная!» - когда отрекается от рая. И позже находит очень точную формулу для своего миропонимания:

Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть. («Мы теперь уходим понемногу…»)

- Отношение к людям у Есенина достаточно прохладное. В том же стихотворении он с той же беспощадной ясностью заявляет:

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

Если за гранью земного бытия не цветут чащи и «не звенит лебяжьей шеей рожь», так разве ж это рай? Что там делать тому, кто намертво вписан в природный круговорот?

 

Вот, собственно, и все, что мне кажется существенным в рассказе о Есенине (по содержанию). От нас могут потребовать умения высказаться на три темы: тема Родины, тема любви и тема поэта и поэзии (на последнюю я бы посоветовала сочинения С-5 не писать: не с руки). Мне кажется, их не нужно выносить на основной урок – просто разобрать с теми, у кого будет ЕГЭ. Советы тут простые и циничные.

Тема Родины. Это все, что мы записали про мир Есенина, плюс немного истории. В начале творчества – гармония и счастье героя, живущего в своем земном раю. Потом нарастают тревожные ноты. Потом революция и осознание, что она разрушит этот мир. После этого Русь начинает казаться каким-то далеким раем, отошедшим в голубую дымку. Потом будет попытка осознать то, что произошло в стране в эпических, по сути, «Возвращении на родину», «Гуляй-поле» и т.п. Примирения, впрочем, не произошло: «Все равно остался я поэтом// Золотой бревенчатой избы».

Тема любви. Это про то, что природу он любит гораздо больше, чем любую даму сердца. Берем три стихотворения: «Не бродить, не мять в кустах багряных…», «Заметался пожар голубой…», «Шаганэ ты моя, Шаганэ…» и демонстрируем на тексте: вот любовь, вот природа. Природа побеждает качеством и количеством.

Тема поэзии. Тут есть стихотворение «Разбуди меня завтра рано…» - оно действительно по делу. Герой обещает воспеть тот мир, который любит. И стать знаменитым поэтом. И есть стихотворение «Пушкину», разбирать которое всерьез я не в силах. Наверно, его надо сравнивать с «Памятниками»… Но лучше не связываться.

 

 

 

ПУШКИНУ
Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,
В легендах ставший как туман,
О Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня хулиган.

Но эти милые забавы
Не затемнили образ твой,
И в бронзе выкованной славы
Трясешь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.

Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь...
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть.

 

Темы для ЕГЭ

 

- Какова эволюция темы Родины в лирике С.А. Есенина?

- Как Есенину удается изобразить мир природы живым и трепетным?

- Каким вечным ценностям верен герой поздней лирики Есенина? (Любви к Родине и природе, вероятно).

И больше я ничего не нашла…

Д/З. Раздать каждому по одному-двум стихотворениям из списка ЕГЭ и заказать его разбор (по волковскому плану). Если на этом уроке еще есть время, учинить всем вместе такой разбор чего угодно. Мы обычно мучили «Не жалею, не зову, не плачу…» и писали миниатюру «Время природное и время человеческое».

 

Урок 3. Разбор стихов

 

Это чистая импровизация, и у меня нет к ней никаких записей. Да и зачем? Есенин ведь понятен. Пусть только не забывают тропы отмечать. И, кстати, можно в конце (или на дом) раздать листы есенинских отрывков, наполненных тропами. Пусть возле каждого прямо на листочке и напишут, что это такое (подборку пришлю отдельным файлом). Далее можно зафиксировать то, что называется «художественные особенности» есенинской лирики. Или обрадовать ими только тех, кому светит экзамен.

Своеобразие формы.

- Мир Есенина очень богат цветами. То есть цветовыми эпитетами.

- И ассоциациями он тоже очень богат. Это у него от символистов.

- Сам Есенин (хоть и имажинист) редко творит образы. Особенно символы. Предпочитает пользоваться уже устоявшимися: весна, осень, береза.

- Излюбленный прием Есенина – лирический параллелизм: строка про человека – строка про природу (или две строки). Пример – «Не жалею, не зову, не плачу…»

- В основе всех его метафор сопоставление человека и природы.

- Время от времени он использует диалектные слова («ветреный свей» - песчаные волны, которые делает ветер).

- У него есть свой словообразовательный прием – любовь к усеченным основам (ржавь, цветь).

- В основе его ритмов и внутренней музыки – стихия романса (городского, часто и жестокого).

Д/З – учить наизусть еще одно стихотворение. И – если еще не сделали – искать тропы в распечатке.

 

Приложение.

Сергей Есенин

(по В. Ходасевичу? – не уверена)

Еще в пору расцвета символизма стали появляться в печати стихотворения Николая Клюева. Он родился в крестьянской семье в Олонецкой губернии, мать его принадлежала к старообрядцам. Его творчество положило начало крестьянской поэзии ХХ века. А основе его поэтического мира лежит христианство, пропущенное через сознание малообразованного крестьянства, с обильными чертами языческого взгляда на мир, славянской мифологии, фольклора. Среди фольклорных жанров особенно привлекал Клюева духовный стих.

Другим источником поэтики Клюева было влияние Блока и других символистов, особенно В. Иванова. Символисты остро переживали разрыв интеллигенции с народом, драму, последний акт которой, считали они, происходит на их глазах при их участии. В Клюеве они видели воплощение того народного начала, которое одно только и считали органически русским. Клюев же стремился заимствовать высокую поэтическую культуру и мечтал создать столь же цельное художественное мировоззрение, но на других основаниях.

Однако цельному мировоззрению неоткуда было взяться в русском крестьянстве начала ХХ века. Сам Клюев от старообрядцев и сектантов ушел в революционную деятельность, был арестован, в 1918 году вступил в партию большевиков, в 1920 был исключен. В 1919 году он изображал свои утопические чаяния в таких словах:

С Зороастром сядет Есенин –

Рязанской земли жених,

И возлюбит грозовый Ленин

Пестрядинный клюевский стих.

Дальше всего продвинулся Клюев по пути построения цельной картины мира в культе крестьянской избы. Рождество избы (есть у поэта такое стихотворение) представляется почти как сотворение мира. Изба с печью стоит в центре его. Далее огород, потом поле, на котором колосится хлеб, лес. Клюев изображает крестьянскую идиллию.

Изба – святилище земли,

С запечной тайною и раем, -

По духу росной конопли

Мы сокровенное узнаем. (Ну извините, наша конопля ни в чем не виновата)

 

На грядке веников ряды –

Душа берез зеленоустых…

От звезд до луковой гряды

Все в вещем шепотом и хрусте.

Сергей Есенин сформировался под сильным влиянием Клюева. Его ранние поэмы отмечены таким же, как у старшего поэта, сочетанием христианских и языческих образов; так же противопоставляется органическая жизнь деревни наступлению враждебной городской цивилизации; так же революция воспринимается как освобождение духа, как преддверие осуществления крестьянской утопии. Существенная разница состоит в обращении со словом. Есенин не учился грамоте по старообрядческим книгам, не был столь начитан в церковной литературе. Если Клюева-поэта во многом сформировал духовный стих, то Есенина – народная лирическая песня.

Есенин в меньшей мере, чем Клюев, воспринял влияние символизма, причем воспринял его более с внешней стороны. В значительной степени через Блока пришла к нему традиция романса во всевозможных разновидностях – городского, цыганского, даже светского. Соединив народный взгляд на мир с поэтикой романса, Есенин создал лирику необыкновенной силы воздействия. Вся история русской поэзии не знает другого лирика, который имел бы такую огромную аудиторию читателей.

Есенин уже не предпринимал серьезных попыток представить в поэзии сколько-нибудь цельное крестьянское миросозерцание. Напротив, он основал свою лирику на конфликте между любовью к старой «избяной» Руси и неизбежным наступлением города, машин, социализма. Сознание неотвратимости конфликта, все более глубокого, придавало поэзии особенную горечь.

 

В. Ходасевич. Из статьи «Есенин»

 

Можно по стихам Есенина восстановить его ранние мужицко-религиозные тенденции. Выйдет, что миссия крестьянина божественна, ибо крестьянин как бы сопричастен творчеству Божью. Бог - отец. Земля - мать. Сын - урожай. Истоки есенинского культа, как видим, древние. От этих истоков до христианства еще ряд этапов. Пройдены ли они у Есенина? Вряд ли. Начинающий Есенин - полуязычник. Это отнюдь не мешает его вере быть одетою в традиционные образы христианского мифа. Его религиозные переживания выражены в готовой христианской терминологии. Только это и можно сказать с достоверностью. Говорить о христианстве Есенина было бы рискованно. У него христианство - не содержание, а форма, и употребление христианской терминологии приближается к литературному приему. Наряду с образами, заимствованными у христианства, Есенин раскрывает ту же мужицкую веру в формах вполне языческих:

Полюбил я мир и вечность, 
Как родительский очаг. 

Все в них благостно и свято, 
Все тревожно и светло. 
Плещет алый мак заката 
На озерное стекло. 

И невольно в море хлеба 
Рвется образ с языка: 
Отелившееся небо 
Лижет красного телка.

Вот оно: небо - корова; хлеб, урожай - телок; небо родит урожай, правда высшая воплощается в урожае. Но Есенин сам покамест относится к этой формуле всего лишь как к образу, как к поэтической метафоре, нечаянно сорвавшейся с языка. Он еще сам не знает, что тут заключена его основная религиозная и общественная концепция. Но впоследствии мы увидим, как и под какими влияниями этот образ у него развился и что стал значить.

В конце 1912 года, в Москве, стал ко мне хаживать некий X. Называл он себя крестьянским поэтом; был красив, чернобров, статен; старательно окал, любил побеседовать о разных там яровых и озимых. Держался он добрым молодцем, Бовой-королевичем. Уверял, разумеется, что нигде не учился. От С. В. Киссина (Муни), покойного моего друга, я знал, что X. в одно время с ним был не то студентом, не то вольнослушателем на юридическом факультете. Стихи он писал недурно, гладко, но в том псевдорусском стиле, до которого я не охотник.

В его разговоре была смесь самоуничижения и наглости. Тогда это меня коробило, позже я насмотрелся на это вдоволь у пролетарских поэтов. X. не ходил, не смотрел, а все как-то похаживал да поглядывал, то смиренничая, то наливаясь злостью. Не смеялся, а ухмылялся. Бывало, придет - на все лады извиняется: да можно ли? да не помешал ли? да, пожалуй, не ко двору пришелся? да не надоел ли? да не пора ли уж уходить? А сам нет-нет да шпилечку и отпустит. Читая свои стихи, почтительнейше просил указать, ежели что не так: поучить, наставить. Потому что - нам где же, мы люди темные, только вот, разумеется, которые ученые, - они хоть и все превзошли, а ни к чему вовсе, да... Любил побеседовать о политике. Да, помещикам обязательно ужо - красного петуха (неизвестно что: пустят или пустим). Чтобы, значит, был царь - и мужик, больше никого. Капиталистов под жабры, потому что жиды (а Вы сами, простите, не из евреев?) и хотят царя повалить, а сами всей Русью крещеною завладеть. Интеллигенции - земной поклон за то, что нас, неучей, просвещает. Только тоже сесть на шею себе не дадим: вот как справимся с богачами, так и ее по шапке. Фабричных - тоже: это все хулиганы, сволочь, бездельники. Русь - она вся хрестьянская, да. Мужик - что? Тьфу, последнее дело, одно слово - смерд. А только ему полагается первое место, потому что он - вроде как соль земли... А потом, помолчав:

- Да. А что она, соль? Полкопейки фунт. Муни однажды о нем сказал:

- Бова твой подобен солнцу: заходит налево - взойдет направо. И еще хорошо, если не вынырнет просто в охранке.

Меж тем X. изнывал от зависти: не давали ему покою лавры другого мужика, Николая Клюева, который явился незадолго до того и уже выпустил две книги: одну - с предисловием Брюсова, другую - со вступительной статьею В. Свенцицкого, который без обиняков объявил Клюева пророком.

Действительно, гораздо более даровитый, чем X., Клюев поехал уже в Петербург и успел там прогреметь: Городецкий о нем звонил во все колокола. X., понятно, не усидел: тоже кинулся в Петербург. Там у него не особенно что-то удачно вышло: в пророки он не попал и вскоре вернулся, однако не без трофея: с фотографической карточкой, на которой был снят с Городецким и Клюевым: все трое - в русских рубахах, в смазных сапогах, с балалайками. Об этой поре, в одном из своих очерков петербургской литературной жизни, хорошо рассказал Г. Иванов:

"Приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести.

- Ну, Николай Алексеевич, как устроились вы в Петербурге?

- Слава тебе Господи, не оставляет Заступница нас, грешных. Сыскал клетушку - много ли нам надо? Заходи, сынок, осчастливь. На Морской за углом живу.

Клетушка была номером Отель де Франс с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте, при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.

- Маракую малость по-басурманскому, - заметил он мой удивленный взгляд. - Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох голосистей. Да что ж это я, - взволновался он, - дорогого гостя как принимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то, - он подмигнул, - если не торопишься, может, пополудничаем вместе? Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.

Я не торопился.

- Ну, вот и ладно, ну, вот и чудесно, - сейчас обряжусь...

- Зачем же вам переодеваться?

- Что ты, что ты - разве можно? Ребята засмеют. Обожди минутку - я духом.

Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке:

- Ну, вот так-то лучше!

- Да ведь в ресторан в таком виде как раз не пустят.

- В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно".

Вот именно в этих клетушках-комнатушках французских ресторанов и вырабатывался тогда городецко-клюевский stile russe, не то православие, не то хлыстовство, не то революция, не то черносотенство. Для Городецкого, разумеется, все это была очередная безответственная шумиха и болтовня: он уже побывал к тому времени и символистом, и мистическим анархистом, и мистическим реалистом, и акмеистом. Он любил маскарады и вывески. Переодеться мужичком было ему занимательно и рекламно. Но Клюев, хоть и "маракал по-басурманскому", был все же человек деревенский. Он, разумеется, знал, что таких мужичков, каким рядил его Городецкий, в действительности не бывает, - но барину не перечил: пущай забавляется. А сам между тем не то чтобы вовсе тишком да молчком, а эдак полусловцами да песенками, поддакивая да подмигивая и вправо, и влево, и черносотенцу Городецкому, и эсерам, и членам Религиозно-философского общества, и хлыстовским каким-то юношам, - выжидал. Чего?

* * *

То, что мой X. выбалтывал несуразно, отрывочно и вразброд, можно привести в некоторую систему. Получится приблизительно следующее:

Россия - страна мужицкая. То, что в ней не от мужика и не для мужика, - накипь, которую надо соскоблить. Мужик - единственный носитель истинно русской религиозной и общественной идеи. Сейчас он подавлен и эксплуатируем людьми всех иных классов и профессий. Помещик, фабрикант, чиновник, интеллигент, рабочий, священник - все это разновидности паразитов, сосущих мужицкую кровь. И сами они, и все, что идет от них, должно быть сметено, а потом мужик построит новую Русь и даст ей новую правду и новое право, ибо он есть единственный источник того и другого. Законы, которые высижены в Петербурге чиновниками, он отменит, ради своих законов, неписаных. И веру, которой учат попы, обученные в семинариях да академиях, мужик исправит, и вместо церкви синодской построит новую - "земляную, лесную, зеленую". Вот тогда-то и превратится он из забитого Ивана-дурака в Ивана-царевича. Такова программа. Какова же тактика? Тактика - выжидательная. Мужик окружен врагами: все на него и все сильнее его. Но если случится у врагов разлад и дойдет у них до когтей, вот тогда мужик разогнет спину и скажет свое последнее, решающее слово. Следовательно, пока что ему не по дороге ни с кем. Приходится еще ждать: кто первый пустит красного петуха, к тому и пристать. А с какого конца загорится, кто именно пустит - это пока все равно: хулиган ли мастеровой пойдет на царя, царь ли кликнет опричнину унимать беспокойную земщину - безразлично. Снизу ли, сверху ли, справа ли, слева ли - все солома. Только бы полыхнуло.

Такова была клюевщина к 1913 году, когда Есенин появился в Петербурге. С Клюевым он тотчас подружился и подпал под его влияние. Есенин был молод, во многом неискушен и не то чтобы простоват, а была у него душа нараспашку. То, что бродило в нем смутно, неосознанно, в клюевщине было уже гораздо более разработано. Есенин пришел в Петербург, зная одно: плохо мужику и плохо мужицкому Богу. В Петербурге его просветили: ежели плохо, так надобно, чтобы стало лучше. И будет лучше: дай срок - подымется деревенская Русь. И в стихах Есенина зазвучал новый мотив:

О, Русь, взмахни крылами,
Поставь иную крепь!
.......................................
.......................................
Довольно гнить и ноять,
И славить взлетом гнусь -
Уж смыла, стерла деготь
Воспрянувшая Русь.

 

Еще не оперившийся Есенин в те годы был послушным спутником Клюева и Городецкого. Вместе с ними разгуливал он сусальным мужичком, носил щегольские сафьянные сапожки, голубую шелковую рубаху, подпоясанную золотым шнурком; на шнуре висел гребешок для расчесывания молодецких кудрей. В таком виде однажды я встретил Клюева и Есенина в трамвае, в Москве, когда приезжали они читать стихи в "Обществе свободной эстетики". Правда, верное чутье подсказало Есенину, что в перечень крестьянских пророков было бы смешно вставить барина Городецкого, но все-таки от компании он не отставал. По ориентации на Царское Село - тоже.

 

Если припомним круг представлений, с которыми некогда явился Есенин в Петербург (я уже говорил, что они им скорее ощущались, чем сознавались), то увидим, что после революции они у него развивались очень последовательно, хотя, быть может, и ничего не выиграли в ясности.

Небо — корова. Урожай — телок. Правда земная — воплощение небесной. Земное так же свято, как небесное, но лишь постольку, поскольку оно есть чистое, беспримесное продолжение изначального космогонического момента. Земля должна оставаться лишь тем, чем она создана: произрасталищем. Привнесение чего бы то ни было сверх этого — искажение чистого лика земли, помеха непрерывно совершающемуся воплощению неба на земле. Земля — мать, родящая от неба. Единственное религиозно правое делание — помощь при этих родах, труд возле земли, земледелание, земледелие.

Сам Есенин заметил, что образ телка-урожая у него «сорвался с языка». Вернувшись к этому образу уже после революции, Есенин внес существенную поправку. Ведь телок родится от коровы, как урожай от земли. Следовательно, если ставить знак равенства между урожаем и телком, то придется его поставить и между землей и коровой. Получится новый образ: земля — корова. Образ древнейший, не Есениным созданный. Но Есенин как-то сам, собственным путем на него набрел, а набредя — почувствовал, что это в высшей степени отвечает самым основам его мироощущения. Естественно, что при этом первоначальная формула, небо — корова, должна была не то чтобы вовсе отпасть, но временно видоизмениться. (Впоследствии мы узнаем, что так и случилось: Есенин к ней вернулся.)

Россия для Есенина — Русь, та плодородящая земля, родина, на которой работали его прадеды и сейчас работают его дед и отец. Отсюда простейшее отожествление: если земля — корова, то все признаки этого понятия могут быть перенесены на понятие «родина», и любовь к родине олицетворится в любви к корове. Этой корове и несет Есенин благую весть о революции как о предшественнице того, что уже «больше революции»:

 


О родина, счастливый 
И неисходный час! 
Нет лучше, нет красивей 
Твоих коровьих глаз.

 

 

Потому и понятно есенинское восклицание в начале следующей поэмы:

 


Облака лают, 
Ревет златозубая высь... 
Пою и взываю: 
Господи, отелись!

 

 

Последний стих в свое время вызвал взрыв недоумения и негодования. И то и другое напрасно. Нечего было недоумевать, ибо Есенин даже не вычурно, а с величайшей простотой, с точностью, доступной лишь крупным художникам, высказал свою главную мысль. Негодовать было тоже напрасно или, по крайней мере, поздно, потому что Есенин обращался к своему языческому богу — с верою и благочестием. Он говорил: «Боже мой, воплоти свою правду в Руси грядущей». А что он узурпировал образы и имена веры Христовой — этим надо было возмущаться гораздо раньше, при первом появлении не Есенина, а Клюева.

Несомненно, что и телок есенинский, как ни неприятно это высказать, есть пародия Агнца. Агнец — закланный, телок же благополучен, рыж, сыт и обещает благополучие и сытость…

 

Весной 1918 года я познакомился в Москве с Есениным. Он как-то физически был приятен. Нравилась его стройность; мягкие, но уверенные движения; лицо не красивое, но миловидное. А лучше всего была его веселость, легкая, бойкая, но не шумная и не резкая. Он был очень ритмичен. Смотрел прямо в глаза и сразу производил впечатление человека с правдивым сердцем, наверное — отличнейшего товарища.

Мы не часто встречались и почти всегда — на людях. Только раз прогуляли мы по Москве всю ночь, вдвоем. Говорили, конечно, о революции, но в памяти остались одни незначительные отрывки. Помню, что мы простились, уже на рассвете, у дома, где жил Есенин, на Тверской, возле Постниковского пассажа. Прощались довольные друг другом. Усердно звали друг друга в гости — да так оба и не собрались. Думаю — потому, что Есенину был не по душе круг моих друзей, мне же — его окружение.

 

История Есенина есть история заблуждений. Идеальной мужицкой Руси, в которую верил он, не было. Грядущая Инония, которая должна была сойти с неба на эту Русь, — не сошла и сойти не могла. Он поверил, что большевицкая революция есть путь к тому, что «больше революции», а она оказалась путем к последней мерзости — к нэпу. Он думал, что верует во Христа, а в действительности не веровал, но, отрекаясь от Него и кощунствуя, пережил всю муку и боль, как если бы веровал в самом деле. Он отрекся от Бога во имя любви к человеку, а человек только и сделал, что снял крест с церкви да повесил Ленина вместо иконы и развернул Маркса, как Библию.

И, однако, сверх всех заблуждений и всех жизненных падений Есенина остается что-то, что глубоко привлекает к нему. Точно сквозь все эти заблуждения проходит какая-то огромная, драгоценная правда. Что же так привлекает к Есенину и какая это правда? Думаю, ответ ясен. Прекрасно и благородно в Есенине то, что он был бесконечно правдив в своем творчестве и пред своею совестью, что во всем доходил до конца, что не побоялся сознать ошибки, приняв на себя и то, на что соблазняли его другие, — и за все захотел расплатиться ценой страшной. Правда же его — любовь к родине, пусть незрячая, но великая. Ее исповедовал он даже в облике хулигана:

 


Я люблю родину,
Я очень люблю родину!

 

Горе его было в том, что он не сумел назвать ее: он воспевал и бревенчатую Русь, и мужицкую Руссию, и социалистическую Инонию, и азиатскую Рассею, пытался принять даже СССР, — одно лишь верное имя не пришло ему на уста: Россия. В том и было его главное заблуждение, не злая воля, а горькая ошибка. Тут и завязка, и развязка его трагедии.