Шаблоны Joomla 3 тут

Урок 1. Биография А. Платонова (1899 – 1951)

Андрей Платонович Платонов (Климентов – настоящая фамилия) – сын машиниста паровоза и паровозного слесаря. Старший сын в семье, где было 11 детей. Отец их всех очень любил, с какой-то нежностью такой… не совсем человеческой (люди – они жестче), хотя почти не видел – очень много работал. Приползал (буквально) и гладил всех наощупь. Потом, в советские времена, его признавали героем труда. {jcomments on}

Старший сын, естественно, помогал и растить, и кормить эту ораву. Образование далось ему дорогой ценой и только при советской власти. Сначала он учился в ЦПШ, потом в земской четырехклассной школе, потом начал работать – поденщиком, помощником машиниста и т.п. Писал стихи. Читал, причем философов и символистов.

В 1918 поступил в Воронежский политехнический институт. Специальность – электротехника в мелиорации. Это созвучно утопическим идеям, которые, по-видимому, привлекали его в революции в первую очередь: техника, которая изменит мир и даст всем счастье. Институт он как-то осилит, хотя непонятно, когда: в том же 1918 он освещает Гражданскую войну как военный корреспондент, в 1919 его берут в Красную армию, сначала паровоз водит, потом стрелком на паровозе (в ЧОН – части особого назначения). Однако успевает и писать (стихи, очерки, рассказы), и печататься, и жениться.

В 1922 выходят его стихи (в общем сборнике) и рождается сын Платон. Стихов, к сожалению, не видела, но известно, что их похвалил В. Брюсов. И в прозе многое объясняется тем, что пишет ее «по первой профессии» поэт.

До 1926 года Платонов еще занимается своей технической специальностью: строит две ГЭС, участвует в съезде гидромелиораторов и т.п. В 1924 даже подавал заявление в ВКП(б), но не вступил. А потом сворачивает все это, и с семьей уезжает в Москву, чтобы стать все-таки профессиональным писателем. К этому времени у него уже сложился его своеобразный, замешанный на миропонимании язык, поэтому пробиться ему трудно: эстеты хвалят, а РАПП готов растерзать. И жить негде и не на что. В конце концов семья поселилась во флигеле особняка на Тверском бульваре – там, где поместился Литературный институт.

Года два Платонова все-таки печатали. В 1931 за рассказ «Впрок» его раздраконил лично Сталин (ну и Фадеев тоже). Потом стало полегче, съездил с писателями в Туркестан, стал печататься – в 1934 опять разгром.

В 1938 году арестовали его 15-летнего сына Платона по подозрению в антисоветском заговоре. Друзья отчаянно о нем хлопотали, и в 1940 Платона выпустили, но уже смертельно больного туберкулезом. Отец стал за ним ухаживать и тоже заразился. А сын умер в 1943 году. Печатать Платонова совсем перестали. Он переделывал русские и башкирские сказки, и их издавали анонимно – иногда. Семья жила на заработки жены (редактора) и всякой поденщиной.

Когда началась война, Платонову разрешили стать военным корреспондентом и печатали в газете «Красная звезда», хотя он от своей манеры и тут не отходил. После войны написал рассказ «Возвращение» («Семья Иванова») – о тяжелейшей психологической ломке вернувшегося фронтовика (о том, как война стала разладом в семье и в то же время «не отпускает» героя) – его тут же обвинили в клевете и перестали печатать уже совсем. До смерти подрабатывал он то дворником, то рабочим в театре. Ехидные люди потом писали о студентах литинститута, которые, наверно, думали, что они гении, и свысока поглядывали на дворника-Платонова… Умер он от туберкулеза в 1951 году.

Активно издавать Платонова стали после перестройки, в 80-е годы (хотя сборник «безобидных» рассказов вышел раньше). Взгляд на революцию и коллективизацию его пришелся тогда очень кстати, да и сама фигура очень крупного писателя, в прямом смысле уморенного советской властью… И Бродский активно его рекомендовал на Западе, так что Платонов сразу сделался признанным классиком, хотя он и сейчас не весь издан. Изданием занимается уцелевшая дочь. И внука сын ему оставил, этого внука Платонов успел еще увидеть.

 

Этапы творчества.

Их два. Ранний – года до 1926 – откровенно революционный, прямолинейный, утопический и отвлеченно-наивный, как всякая философическая утопия. Платонов надеялся, что Россия станет «страной мысли и металла», что человек своей энергией победит косное вещество, одолеет в конце концов смерть и воскресит всех предков. Это идеи странного философа Николая Федорова, библиотекаря Румянцевского музея (Ленинки) и вдохновителя К.Э. Циолковского. Обычно верится с трудом, что Циолковский стал рассчитывать запуск космических ракет не просто так, ради технического прогресса, а потому что всерьез поверил Федорову. А тот проповедовал этакое сверхматериалистическое прочтение Евангелия: мол, человечество, конечно станет бессмертным, оно к этому призвано. Но не в Царствии Божием, а здесь, на Земле, благодаря усилиям ученых, которые сначала сделают бессмертными всех на тот счастливый момент живущих, а потом каким-то образом восстановят всех уже умерших. Представление о том, как это сделать, у Федорова было очень странное: собрать рассеянные молекулы и атомы, чтобы сложить их «в тела отцов» (а если эти молекулы послужили многим отцам и находятся в пользовании кого-то из современников – что тогда? – этого «московский Сократ» как-то не учел, а вот Омар Хайам, к примеру, стихи писал о таком коловращении молекул…) И тогда на Земле станет тесно. Значит, бессмертному человечеству надо заранее подыскивать себе жилье на других планетах…Но это еще мелочи, главное – человеческий Разум должен победить энтропию и тепловую смерть Вселенной.

Н. Федоров при жизни почитался некоторыми (людьми сугубо светскими) святым, жил аскетично, был церковным человеком, чтил Святую Троицу и надеялся, что однажды человечество победит «окаянную рознь мира сего» (которая, по словам преп. Сергия Радонежского, побеждается именно воззрением на Святую Троицу). «Общее дело» – то, что вдохновит в его трудах Платонова.

Поучаствовав в «общем деле» переустройства России на практике, Платонов постепенно от восторженного воспевания утопии переходит к несколько более скептичному и ироничному взгляду на происходящее, хотя и продолжает искать какой-то свой идеальный вариант бытия.

Второй период – зрелый. Разочарование начинает проглядывать уже в повести 1926 года «Епифанские шлюзы»: не приживается в России техническое новшество никак…Самое известное из того, что он написал в момент своего мировоззренческого перелома (конец 20-х – начало 30-х):

– «Сокровенный человек» (1927)

– «Чевенгур» (1929)

«Котлован» (1930) – проходим именно его

– «Ювенильное море» (1931).

Во всех них Патонов пользуется своим очень своеобразным языком – главным его, наверно, достижением. Пожалуй, у нас нет других писателей, у кого мировоззрение сознательно выражено на уровне языка – то есть автор заставил язык принять форму его мысли. Про его язык говорят, что он «корявый и афористически изысканный) (Е. Яблоков).

Обычно я предупреждаю, что читать Платонова надо не более чем по странице в день, смакуя, – тогда получишь удовольствие. И ради демонстрации какой-нибудь отрывок мы писали под диктовку на русском языке (про Чиклина и забор). Как устроен стиль Платонова – вопрос довольно сложный. Обычно называют несколько его особенностей:

– автор старается выявить первичное, скрытое значение слов и в этом близок авангардизму;

– соединяет приемы символизма с советской газетной лексикой.

Самое же грандиозное описание платоновских поисков выглядит так: «…уходит от декларативно-иллюстративного представления утопической идеи к напряженному поиску алгоритма существования, подчиненного многоуровневому единству человека и извечных проблем бытия Граница между внутренним миром человека и внешней средой, между живой и неживой природой становится проницаемой, понятия и вещи сближаются, а суть жизни проявляется на грани ее исчезновения» (автор скромно не назвался).

Многоуровневое единство человека и вечных проблем – это, пожалуй, даже и по делу. Хотя, наверно, можно выразиться как-то попроще…

Мне всегда казалось, что Платонов, строя фразу, одновременно описывает нечто реально существующее или происходящее и умудряется всунуть туда же объяснение «предмета речи». Причем это объяснение достаточно последовательно: Платонов все доводит до законов физики (главным образом – закона сохранения энергии) и успокаивается на том уровне объяснений, где один вид энергии переходит в другой. Различий между живым и неживым, духовным и материальным в его мире и в самом деле нет. Все – энергии, и если нет энергий, то все разрушится и уничтожится. Наступит энтропия (ужас Федорова и Циолковского; гуманитарии обычно энтропии не боятся то ли по недостатку воображения, то ли в силу глубокой веры: человечество до этого просто не доживет, порешит себя намного раньше, а с мирозданием уж пусть Господь сам поступает, как Ему угодно). Впрочем, иной раз Платонов может назвать эту главную энергию «веществом существования».

Собственно, именно так выглядит завязка «Котлована»: Вощев вдруг перестал понимать смысл жизни, и от этого у него упала производительность труда (неоткуда стало брать энергию для работы), и его уволили.

«Котлован» обычно читаю маленькими кусочками, а остальное пересказываю, каждый раз при переходе от эпизода к эпизоду напоминая, что это гротеск, а значит, правдоподобие и логика пусть пока отдохнут. Тут ведь даже нельзя сказать, кто главный герой: вроде герои достаточно выразительны (особенно их фамилии, иногда обыкновенные, а чаще странноватые уродцы с обилием шипящих), и в то же время индивидуальность в них практически отсутствует. Вощев начинает партию, а потом сходит на нет… Вступает Прушевский, за ним – Чиклин, но каждый из них споет арию – и становится просто «массой», то ли роющей котлован, то ли проводящей коллективизацию (что тоже есть по сути рытье все того же котлована с его мрачной символикой). То же и девочка Настя, хотя ее символическая роль остается важной до конца.

Читаю обычно такие эпизоды:

– увольнение Вощева, сиротливый пейзаж, домик обходчика («вы бы лучше почитали свое дитя»);

– прогулку Прушевского, который вдруг увидел таинственные здания (храмы?), светящиеся изнутри какой-то неведомой энергией (подсказка насчет утраченного смысла жизни – как источника энергии);

– сеанс радиовнушения (с той же подсказкой: из радио идет энергия для работы);

– что-нибудь про Настю и ее мать, сочетание реального ребенка и символа прекрасного будущего;

– из деревенской фантасмагории – про несчастного попа, про медведя-кузнеца, про активиста, про убитых в красном уголке, между которыми улегся передохнуть живой.

–про гробы и про то, как котлован становится могилой Насти – то есть будущего (ребенок, кстати, умирает оттого, что ему не давали энергии для настоящей жизни, а из него высасывали энергию, чтобы иметь смысл в жизни). Хотя дитя, принесенное в жертву захороненное под новым домом, – это очень древний обряд. Но не факт, что Платонов об этом знал.