Шаблоны Joomla 3 тут

Урок 1. Биография М.Ю. Лермонтова (1814 – 1841)

В основном эта биография всем известна, поэтому рассказываю быстро, больше напоминаю, чем «излагаю». Историю про шотландских предках уже только упоминаю.

Лермонтов родился в Москве, хотя вскоре был увезен в Тарханы. Отец – Юрий Петрович Лермонтов, капитан в отставке, образованный, блестящий, бедный. Имел одну небольшую деревеньку, которую делил с двумя (вроде бы) сестрами. Мать – Мария Михайловна, урожденная Арсеньева; совсем молоденькая, лет 19, слабого здоровья, из богатой и очень несчастной семьи. Бабка М.Ю., Елизавета Алексеевна Арсеньева, была вдовой, чей муж сначала вполне демонстративно завел роман с помещицей-соседкой, а потом покончил с собой (принял яд) буквально на глазах жены и дочери. Мать М.Ю. умерла, когда ему было около 2-х лет. Ее семейная жизнь тоже шла невесело, она часто плакала и часами сидела за инструментом и играла, держа на руках сына. Он потом все пытался припомнить ее: «Я помню песню, которую пела покойная мать. От нее я плакал…» Лермонтов был уверен, что если бы услышал снова эту песню, то вспомнил бы ее. Наверно, про это его «Ангел» («По небу полуночи…»). После смерти М.М. был заключен злосчастный договор между бабкой и отцом: ребенок остается с бабкой, и она вручает ему все имение и использует для него все связи своего семейства – а она по рождению Столыпина (ни много ни мало). Если отец пытается увидеться с сыном и привлечь его «на свою сторону», сын лишается бабкиного наследства и всех блестящих возможностей. Отец согласился.

Кстати, сначала ребенка надо было просто выходить, чтобы он выжил. У него страшно болели суставы, так что он и ходить-то не мог. Его несколько раз (1818, 1820, 1825) возили на Кавказ, к целебным источникам, и по дороге вносили в карету и выносили из нее на руках. И ведь вылечили, он потом воевал на том же Кавказе… Впечатления от гор и всей роскошной природы ложатся очень глубоко.

Дома у него была гувернантка-немка и француз – сержант наполеоновской армии. В 1827 году привозят учить в Москву. Готовят немного, английскому учат и отдают в 4-й класс Московского университетского благородного пансиона. Когда-то это была лучшая школа в России, там читали книги, писали стихи и очень трепетно дружили (во времена Жуковского). Первая наша «неправильная» школа… В 1830 году пансион посетил лично Николай I и был взбешен. Явился он на перемене, попал в детский гвалт, а главное, его, видите ли, не узнали и не вытянулись по струнке. Пансион переделали в гимназию и стали учить все больше по Скалозубу. Лермонтов ушел доучиваться домой. Но ему и дальше не везло: все хорошее буквально ускользало из рук, манило и исчезало. Школу разгромили – ладно. Зато вдруг познакомили сына с отцом. Не успело перегореть в душе горестное недоумение (зачем надо было разлучать родных людей?), как отец, не успев стать близким (если это было возможно), умер. И в университет М.Ю. поступает в несчастном 1830 году, когда в центральную Россию пришла холера. Занятий почти не было, друзей среди студентов он тоже не завел, держась надменно и дерзко. Между прочим, однокурсник Герцена, гораздо более легкого и жизнерадостного, но ведь вполне «равного» по уму и развитию… Не встретились. М.Ю. решил перебраться в Петербургский университет, ему не зачли этот неполный год, предложили снова идти на первый курс. А у М.Ю. с детства внутренние часы твердили, что времени нет, ждать некогда (кто-то вспоминал: он лет в 10 плакал оттого, что не мог писать, как Пушкин, которому было уже 25). И вот он убедил бабушку, что незачем «терять» год – надо учиться в другом месте. И в 1832 году поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Два года выпали из жизни. Все, что он написал непристойного (в стихах), написано именно в это время для своих сотоварищей – применительно к их вкусам и интеллектуальному уровню. Подозреваю, что со злости и досады на то, что влип в эту военную среду. И бросить уже не получалось: бабушка поверила в то, что он будет служить и делать карьеру. А предъявить ближним и миру свое истинное лицо и дар все еще не получается – нет еще шедевров, рано… Только в 1835 он опубликует в «Библиотеке для чтения» «Хаджи Абрека» – это то, что он потихоньку писал для себя.

Тем временем еще одна потеря, причем тут уже некого винить, кроме себя самого. Много лет знал Вареньку Лопухину, видимо, глубоко любил (причем взаимно), но как-то не удосужился хотя бы объясниться. В 1835 Варенька вышла замуж…

В 1834 учеба закончилась, и М.Ю. начинает служить в лейб-гвардии гусарском полку, который стоял (как мы должны бы помнить) в Царском Селе. Служба, светская жизнь (интриги и гадости, причем взаимные – с кем поведешься…), стихи исподтишка…Лермонтов наблюдает светскую жизнь, отчасти варится в ней, потом уезжает на всю зиму (1835/36) в Тарханы. Общество, которому он принадлежал, на фоне пушкинского круга выглядит мелко и убого. То ли Лермонтов не мог вырваться из традиционного семейственного круга, то ли свет очень обмельчал…

Потом убили Пушкина. Опять М.Ю. опоздал. Он вполне мог с Пушкиным познакомиться (и кажется теперь, что стало бы ему гораздо легче на этом свете: Пушкин ведь мудрый и добрый), но хотел явиться пред светлые очи уже с готовыми шедеврами. Не успел. О подробностях дуэли и последних дней узнавал у Арендта, потому что сам в это время болел, и ему вызывали лучшего врача. Бабушкино окружение только что не злорадствовало открыто: все были против Пушкина. М.Ю. особенно взбесили реплики какого-то сановитого старичка, и он к своей элегии «Смерть поэта» приписал последние 16 строк. Обычно считают, что тем самым и себе подписал смертный приговор. Современники оценили резонанс от смерти поэта так: «Навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление» (В.В. Стасов). «Смерть Пушкина возвестила России о появлении нового поэта – Лермонтова» (В.А. Соллогуб). Стихи разошлись по России в тысячах списков. К пушкинскому кругу Лермонтов так и не пробился (Жуковский, Вяземский, Плетнев), но его «Бородино» печатает именно «Современник» (написано в 1836 – нач. 1837 г.).

Распространил эти стихи по Петербургу молодой чиновник С.А. Раевский, человек менее заметный, чем М.Ю. Раевского сослали (переводом по службе) в Олонецкую губернию, Лермонтова из Царскосельских гусар перевели в Нижегородский драгунский полк – на Кавказ, в действующую армию. 1837 (начиная с марта) проходит в странствиях «то на перекладной, то верхом». От Петербурга до Тифлиса, от Кизляра до Тамани. В дороге он простудился и по старой памяти почти все лето лечился на минеральных водах. Познакомился с доктором Н.В. Майером – прототипом доктора Вернера. Встретился там с Белинским, но они друг другу не понравились и разругались. Долечился до начала сентября, поехал в Тамань, чтобы оттуда перебраться в Геленджик, но получил приказ ехать в Закавказье, в свой Нижегородский драгунский полк, который стоял недалеко от Тифлиса.

Похоже, что ему вообще-то на Кавказе нравилось. Он много рисовал, много задумал и писал. И общество там было совсем другое. Простые «Максим Максимычи», с которыми не надо было интриговать и выкобениваться; ссыльные декабристы («богатыри, не вы»), из которых Лермонтов особенно подружился с А.И. Одоевским («Я знал его: мы странствовали с ним…»), образованная элита Грузии и Азербайджана – поэты, писатели, музыканты. Кстати, все его кавказские приятели вспоминали о нем очень тепло и в один голос называли простым, чутким, добрым, приятным человеком. Светские же приятели считали его желчным, злым, надменным и язвительным типом. Вероятно, правы и те, и другие…

Лермонтов начал учить азербайджанский язык (который «в Азии необходим, как в Европе французский»). В свой Нижегородский полк приехал он поздно, повоевать ему особенно не удалось: в связи с тем, что в то лето войска на Кавказе инспектировал сам Николай I, отменили осеннюю экспедицию против горцев. Но хоть он и «слышал только два-три выстрела», зато «странствовал, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов». Настроился поехать в Персию, в Мекку, в Хивинский поход с Перовским. Но не дали. Нижегородский драгунский полк Николаю понравился, бабушка воспользовалась моментом и перевела внука в Гродненский гусарский (по профилю!), который стоял недалеко от Новгорода и очень далеко от злых черкесов. Но и там М.Ю. пробыл недолго: бабушка еще похлопотала, и его перевели обратно в Царскосельский гусарский.

Такие хлопоты нельзя не оценить и отплатить за них неблагодарностью – взять да выйти в отставку. А надо было! К тому же в это время уже стало очевидно, что Лермонтов никакой не гусар, а профессиональный литератор. Он много печатается в «Отечественных записках» Краевского. «Песня про купца» (1838) всем показала наконец, чего он стоил на самом деле. Лермонтову не хочется служить, хочется издавать журнал, дописывать «Героя нашего времени», «Демона» и проч. Но он терпит – ради бабушки (ну почему никто не шепнул этой бабушке, чем кончится его «карьера»? Ведь она могла бы вывезти внука куда-нибудь подальше, за границу).

Тем временем он наконец познакомился с литературными кругами: с Жуковским, с Соллогубом, семьей покойного Карамзина. Кроме того, находит он себе теперь и настоящих друзей, причем немало: они составляют «кружок 16-ти». О нем известно, что он собирался зимой 1839-40 года, что входили в него молодые офицеры и студенты. По свидетельству современника, «каждую ночь, возвращаясь из театра, или после бала, они собирались то у одного, то у другого. Там после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и все обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободою, как будто бы III Отделения собственной его императорского величества канцелярии вовсе и не существовало». О чем там говорили – неизвестно: в этом кружке действительно не было ни одного стукача.

Однако этим кружком он не ограничился», пустился в большой свет», где на него была мода и где ему не простили «Смерть поэта». Особенно не полюбили Лермонтова жена министра иностранных дел Нессельроде (она и Пушкина особенно не полюбила) и Бенкендорф – по долгу службы, вероятно, а чуть позже – великая княжна Мария Николаевна, да и сам император. Что за скандал между ними вышел – неизвестно: уж очень основательно его замяли. Глухо упоминается бал-маскарад 1 января 1840 года («Как часто, пестрою толпою окружен…»). Герцен рассказывает историю о том, что якобы Лермонтов не подыграл императору в его любимом развлечении: уставиться в глаза подчиненному и привести в замешательство. Якобы император гордился тем, что никто (кроме дочки, той самой М.Н.) не мог выдержать его взгляд, но перед Лермонтовым сам спасовал. Про тяжелый взгляд Лермонтова писали многие, только на бале вроде бы рыдала княжна… В общем, темное дело. Но личная неприязнь императора в отношении Лермонтова ни у кого не вызывала сомнений. Поводом для репрессий стала дуэль. Опять с сыном посланника – на этот раз с родным сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Стравили их какие-то «доброжелатели», которые нашли и подсунули Баранту старую эпиграмму Лермонтова, выдав ее за свежий личный выпад. Кроме того, Барант ухаживал за кн. Щербатовой, а она отдавала предпочтение Лермонтову… В общем, 16 февраля 1840 года на балу у графини Лаваль произошло столкновение, 18 февраля за Черной речкой, в Парголово произошла дуэль. Сначала дрались на шпагах, но у Лермонтова после первого выпада переломился конец шпаги; перешли на пистолеты. Барант выстрелил и промахнулся, Лермонтов выстрелил в сторону. На этом противники разъехались. На том бы все и кончилось, но те же «доброжелатели», донесли, куда следует, Лермонтова арестовали, посадили на гауптвахту (там его посещал Белинский, и они наконец нашли общий язык). А вот Баранта «не успели» допросить, как он убрался за границу. Лермонтова же «по высочайшему повелению» перевели в армейский Тенгинский полк, стоявший на Кавказе, на побережье Черного моря, где шли опасные и напряженные бои с горцами.

Ехал он туда долго. Почти весь май провел в Москве, даже поучаствовал в обеде по случаю именин Гоголя в саду у Погодина. Читал гостям отрывки «Мцыри» наизусть. Поехал дальше и к 10 июня прибыл в Ставрополь, к своему главному начальнику П.Х. Граббе, который командовал Кавказской линией. Тот был человеком либеральным, а главное, просвещенным и не стал отправлять поэта на побережье, где было опаснее всего. Но взамен предложил ему поучаствовать в авантюре – в конном рейде по чеченским тылам. Именно тогда случилось сражение у речки Валерик, достаточно кровопролитное.

Тем временем до публики дошли два его издания, которые показывали истинную силу и ценность этого дара. Еще до дуэли и ссылки вышел полностью «Герой нашего времени», а во время летней кампании появился сборник «Стихотворения М. Лермонтова». Туда вошло всего 26 стихотворений и две поэмы («Песня про купца…» и «Мцыри»). Все остальное он счел незрелым или недоделанным. Иначе говоря, издал только шедевры. Отмечаем в записях: 1840 – год двух главных публикаций.

В начале 1841 года удалось получить отпуск. Приехал в Петербург, хлопотал об отставке – не дали. Общался с литераторами и журналистами и раздражал правителей. В конце концов Бенкендорф вызвал его в Военно-морское министерство (10 апреля) и предложил в 48 часов убраться в свой полк. 12 апреля у Карамзиных ему устроили прощальный вечер. Лермонтов был невесел и прямо говорил, что посылают его на верную и скорую смерть. В дороге писал стихи: «Листок», «Выхожу один я на дорогу…», еще несколько. Ехал не один, а с другом и родственником А.А. Столыпиным (Монго). Ехали через Москву – нам немного задержались. Приехав на Кавказ, свернули в Пятигорск, и Лермонтов выхлопотал разрешение остаться на лечение (вопреки строгому приказу ехать в полк и никуда не сворачивать). И тут среди «водяного общества» встретил Мартынова, с которым учился когда-то в военной школе. Стал его изводить насмешками – будто нарочно нарывался на дуэль. 13 июля дело дошло до столкновения и вызова (вызвал Мартынов).

15 июля у подножия Машука состоялась дуэль. Секунданты: А.А. Столыпин и А.С. Васильчиков – М.П. Глебов, С.В. Трубецкой. Лермонтов предупредил сразу, что будет стрелять в воздух. Пожалуй, дальше процитирую Биобиблиографический словарь: «По условиям дуэли каждый имел право стрелять, стоя на месте или подходя к барьеру. Мартынов первый подошел к барьеру. Л. не целился и не собирался стрелять. Мартынов целился так долго, что А.А. Столыпин не выдержал и крикнул: «Стреляйте, или я разведу вас!» Л. был убит наповал. Разразилась гроза с сильным ливнем. Тело Л. несколько часов лежало под дождем. Только поздно вечером удалось раздобыть лошадей и перевезти убитого в домик на окраине Пятигорска… 17 июля Л. был погребен на Пятигорском кладбище при большом стечении народа, без отпевания, так как духовенство не решалось хоронить по христианскому обряду убитого на дуэли. В апреле 1842 года прах Л. был перевезен из Пятигорска в Тарханы и погребен в часовне – фамильном склепе Арсеньевых. Мартынова судили военным судом. При всей строгости закона, запрещавшего дуэли, Николай I определил «майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на 3 месяца и предать церковному покаянию», а секунданты были прощены. Такой мягкий приговор объясняется тем, что известие о гибели Л. было встречено при дворе с глубоким удовлетворением». Протоколы первоначального допроса всех участников были почти сразу изъяты и исчезли, и позже никто из них не рассказал об этой дуэли чего-то самого главного. Обещали рассказать – и тут же один за другим умирали. Темная это история. Был бы еще один поэт в запасе, он бы нашел, что написать об этой смерти. Но нам и так двух гениев подряд послали, а если уж их постарались истребить – так третьего слать уже незачем.

Чего было больше в его поведении: капризов избалованного внука или отчаянного желания прожить все, что отпущено, по своей воле, как живут свободные люди? Бабушка плакала годы напролет, так что у нее перестали подниматься веки…

 

Д/З. Отметим в листках со списками стихов, то, что нужно прочитать к следующему разу: свобода, поколение, родина, поэзия. И чтобы тексты были на уроке.

Урок 2. Основные мотивы (начало)

Имеет смысл действительно начать с разбора нескольких тем (аналогично пушкинским), особенно тех, где есть сложные, требующие пристального чтения стихи: «Родина», «Дума»… Вставлю сюда кусок письма – чтобы не лазить по разным файлам. И добавлю немного, вдруг удастся провести урок компактно?

1. Тема свободы

У Пушкина она большая, сложная, идет движение от политической свободы к духовной. У Лермонтова ни о каких политических надеждах и речи нет. Да и темы свободы нет - есть тема тюрьмы. И жажда свободы, которую он готов купить ценою жизни ("Пленный рыцарь"). Сравниваем двух "Узников": у Пушкина начинается с темницы, а заканчивается уже вольным полетом. У Леромнтова заканчивается безнадежно - описанием темницы. Вырваться на волю невозможно. Надо, чтобы прочувствовали: это результат разных исторических условий.

2. Тема поколения

Это "Дума", которую надо просто читать и комментировать политические намеки (насчет ошибок отцов и их позднего ума). Анализ того, как эти самые исторические условия воздействуют на характер целого поколения. Реализм, однако. Надо учить наизусть от начала до "рабов" и финал.

3. Тема родины.

Сначала вспоминаем про шотландских предков и про то, как он мечтал о другой родине. Но постепенно приходит к принятию России - с оговорками. Тут надо показать злобную "Прощай, немытая Россия", потом - "Тучи". Там интересная мысль: сначала идет вроде бы параллелизм: как тучи, так и я. А в конце, как часто у него, неожиданный парадокс, меняющий все кардинально: у туч нет родины - нет и изгнания. Но "я" - изгнанник. Значит - что? Что у "меня" есть родина...

"Родина". Читаем. Видим две части. Комментируем первую - отказ от официального патриотизма (и доктрины Уварова про "Православие, самодержавие, народность". Из чего состоит альтернативный патриотизм? - Из любви к природе и народу. Вторая часть строится прямо-таки как кино: камера с самолета охватывает огромные пространства, потом приближается, видны детали. Финальная сцена - уже почти Некрасов. Только тут опять "дерзко бросить им в глаза..." и сказать что-то назло.

4. Тема поэта и поэзии

Для Лермонтова поэт противопоставлен толпе (романтизм). Толпа его ненавидит («Смерть поэта» и «Пророк»), за то что он выше ее и служит высшей правде. Чему он сам должен служить, он даже и не сразу смог определить («Нет, я не Байрон…»). Ему кажется, что в современной ему жизни нет места настоящей поэзии (даже не поэту), как нет места ничему настоящему. Читаем «Поэта». Отмечаем двухчастную композицию: про кинжал и про поэта (Лермонтов любит притчи). Потом обсуждаем вопрос: а когда нужна настоящая поэзия? Оказывается, когда народ живет настоящей жизнью. Можно назвать главные моменты этой жизни: молитва, битва, пир. Кульминации общенациональной жизни. А если жизнь народа состоит из пустых мелочей, так и поэзия ему не нужна…

Д/З. Дочитать стихи по списку. Приготовиться к рассказу о том, каков у Лермонтова лирический герой и как он чувствует себя в этом мире (пункт 1 в списке). Но и другие прочитать. Учить наизусть (отрывок из «Думы» или вторую половину «Поэта»).

Уроки 3 – 4. Лирический герой и продолжение мотивов

Для начала можно поговорить, чем «я», от лица которого пишет Лермонтов, отличается от «я» Пушкина. (В просторечье – чем Лермонтов отличается от Пушкина). Народ что-нибудь скажет, безусловно. Долго на этом не нужно задерживаться, но после разговора следует открыть тетради и зафиксировать установочные тезисы:

– Лермонтов – как раз тот наш поэт, применительно к которому впервые «запустили» в дело термин «лирический герой». Пушкин в лирике – это… Пушкин. Конечно, разница между человеком и его отражением всегда есть, но зрелый Пушкин хотя бы не пытается ничего из себя этакого изображать. Молодой пытался, примерял маски «гражданина» или «эпикурейца», но ему быстро надоело. Говорить от своего лица Пушкину было гораздо интереснее. С Лермонтовым иначе. И. Роднянская пишет, что Лермонтов примерил на себя все маски романтических героев, какие только знал (а романтизм уже был на излете, и масок накопилось немало): и байроническую, и демоническую, и разочарованную, и злодейскую… Причем, беря самые избитые вроде бы мотивы, он их заново в себе проигрывал, переживал всерьез и «переписывал», наделяя при этом узнаваемым ореолом «лермонтовского» мироощущения.

– Герой Лермонтова, во-первых, одинок. Как и положено романтическому герою: одинок, не понят толпою, не имеет ни одной родственной души во всей вселенной и т.п. Тут надо почитать и рассмотреть «Как часто, пестрою толпою окружен…», «И скучно, и грустно…», вспомнить «Парус».

– Он сам себя противопоставляет и другим людям, и Богу (бывает), хотя никогда – Божьему миру (природе).

– Как и положено, этот герой – титан духа, могучий и непреклонный, жаждущий найти приложение своим силам или помериться силами с кем-то таким же могучим.

– Главный идеал для него – свобода. Он готов заплатить за нее любую цену («Пленный рыцарь»), но в жизни этот идеал недостижим.

– Отсюда вытекает основное настроение лермонтовской лирики – безысходное разочарование в жизни, в людях, в своем времени и т.п. (опять же – во всем, кроме природы).

Природа всегда находит отклик в его душе; как и положено романтику, он любит в ней величие и бесконечность (горы, моря, звезды).

– В мире его герой, конечно, странник, ищущий родину своей души. Среди людей он всегда будет одиноким чужаком – это понятно. А вот попытки отыскать путь к родине через природу будут казаться ему небезнадежными («Когда волнуется…»). Однако в «Мцыри», как мы помним, он поймет, что этот путь тоже не приведет в какой-то рай его души. Живому человеку туда не проникнуть… Однако никогда дивный Космос лермонтовской природы не заслоняется трагедией человека. Мир безусловнее, выше, прекрасней всей человеческой возни («Валерик»). Наверно, всем уже надоело слышать, что Лермонтов каким-то непонятным образом умел смотреть на нашу Землю откуда-то извне. Ну в самом деле: это откуда же надо было смотреть (в 19-м веке!), чтобы так уверенно сказать: «Спит земля в сиянье голубом?» Он этот космический подлет к Земле и в «Демоне» изобразил (желающие могут почитать).

– Самое поразительное, что лирический герой Лермонтова двойственен: чаще он хочет выглядеть разочарованным и озлобленным бунтарем («И скучно, и грустно…), но иногда вдруг проявляет совершенно детский, ангельский нрав («В минуту жизни трудную» и другая молитва «Я, Матерь Божия…»). Впрочем, такой контраст тоже укладывается в рамки романтического героя, который, как известно, знает только два цвета: черный и белый.

– Все эти свойства лирического героя проявляются в любовной лирике Лермонтова. Он и здесь одинок и не понят, несчастен; идеал его недостижим, он ускользает. Однако иногда он, как и Пушкин, может быть великодушен, проявляя светлую сторону своей души («Я, Матерь Божия…»).

– В последних его стихах появляются реалистические мотивы и, соответственно, совсем другой герой. Иногда это тоже «маска», как в «Завещании», но это маска простого офицера из русской глубинки, небогатого, обыкновенного, со своею обыкновенной историей. Или – как в «Валерике» – попытка говорить «от себя» без маски. Чем эти стихи и драгоценны.

– Всегда поражает, что и Пушкин, и Лермонтов заранее словно бы увидели свою гибель. Ленский умирает зимой, возле речки. Лермонтов пишет «Сон»: «В полдневный жар, в долине Дагестана…» Романтические стихи, сон во сне – и все же…

– Крупный специалист по Лермонтову, Д.Максимов, написал, что отличительное свойство его стихов – «лиризм обиды». Обида у него проявляется во всех темах и мотивах: он обижен, что родился не в то время, что поэзия не востребована, что любовь не состоялась, что свобода недостижима, что страна немытая, что люди похожи на холодные маски… Наверно, эта горечь – отчасти следствие юношеского максимализма, из которого он так и не успел вырасти.

Можно записать еще несколько чисто формальных вещей, известных о поэтике Лермонтова:

– Тяготение к афоризмам и логическим антитезам.

– Музыкальность, певучесть его стихов.

И всегда отмечают, что он унаследовал от Пушкина

– готовый язык,

– разрушенную систему жанров (то есть свободу от этой системы),

– отказ от иерархии стилей (опять же – стилистическую свободу).

В заключение можно записать (или просто почитать) несколько очень известных высказываний о Лермонтове.

«Каждое слово его было словом человека, власть имеющего». (Л.Н. Толстой).

«Надо было обладать беспредельной гордостью, чтобы высоко держать голову, имея цепи на руках и ногах». (А.И. Герцен о своем и лермонтовском поколении).

«В них <его стихах>… нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностию, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства… Нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни». (В.Г. Белинский).

 

 

(Д/З) Из всех лермонтовских притч в программе остались только «Три пальмы». В заключение имеет смысл поговорить о ней подробно. Сначала напомнить, что такое притча – аллегорический и дидактический (назидательный, рассматривающий вопросы морали) жанр, близкий к басне, но отличающийся от нее глубиной и серьезностью затронутых вопросов (в притче могут отсутствовать также сюжет и прорисованные хоть сколько-нибудь характеры, яркие описательные детали – но Лермонтова это не касается, у него детали изумительны, даже ошибки как-то не отменяют достоверности. Ошибок, кстати, две: во-первых, грива у львицы, во-вторых, вороной конь у араба. Арабы из суеверия на черных не ездили: или продавали неверным, или даже убивали). А потом задать на дом сравнение «Трех пальм» с пушкинским «И путник усталый на Бога роптал…» (последнее из «Подражаний Корану).

В каком бы месте наших записей ни кончился урок, в начале следующего мы закончим запись, а потом разберем Д/З.

 

«И путник усталый…» – «Три пальмы»

Общее: завязка – ропот против Бога. Размер – трехстопный амфибрахий (для Пушкина нехарактерный; у Лермонтова трехсложников побольше). Ну и весь восточный антураж: пустыня, оазис, пальмы… (читатель должен сразу уловить реминисценцию). И тема чуда, говоря экзаменационным языком. Как обычно, это не просто вариация на пушкинскую тему, а спор, причем разница позиций будет обусловлена не только разницей в характерах (она невычислима, это наши домыслы и ощущения), а, безусловно, разницей во времени, внутри которого авторы подвизались. У Пушкина нет такой исторической безнадежности, он не привык к безвыходным тупикам.

Чудо у Пушкина – радостное чудо обновления и воскрешения (духовного и телесного), та самая «эвкатастрофа» Толкина в чистом виде. Кстати, стоит рассказать, что Толкин считал: с евангельских времен плохой конец сказки – это ложь, потому что в мире уже совершился самый главный хороший конец, а все остальное – детали, которые по абсолютному счету неважны. По-видимому, Пушкину эта мысль была бы близка. Чудо – радость и продолжение пути там, где, казалось, возможен только тупик и конец (за сутки человек израсходует свою земную жизнь или за годы – не так уж важно по большому счету). Собственно, ропот путника связан именно с тем, что он устал от своего земного пути (где он влачится о пустыне, вероятно, «духовной жаждою томим»). Поэтому его мгновенная старость не столько наказание, сколько выполнение желания: устал тащиться по жизни – можно сократить тебе дорогу сразу на много лет. Цель этой воспитательной меры, однако, благая: человек увидел, что Бог – путь и жизнь, и нет ей никакого конца, и это великая радость и источник мужества. Если и есть в таком сюжете элемент наказания и доля насмешки над путником (этакая насмешка судьбы, которая умеет выполнять желания с изощренной жестокостью), то в итоге насмешка незлая, за нею стоит любовь. Это притча про отношения человека и Бога.

У Лермонтова тоже чудо есть исполнение желания. И оно тоже оборачивается наказанием, но наказанием суровым. Впрочем, как и в «Пророке», злым у Лермонтова оказывается не столько Бог, сколько люди. (Хотя о том, что Бог может не спасти, не облегчить чью-то боль, не продлить жизнь, Лермонтов пишет время от времени, но все-таки прямо у него богохульствует один лишь Демон, которому так и положено…). Пальмы захотели быть полезными людям, с которыми они никогда до тех пор не встречались. Какое знание можно вынести из этой встречи?

– Что люди эгоистичны и жестоки и за добро платят злом, заодно разрушая то прекрасное, что встретится им на пути? – Вполне романтическая трактовка, наполненная тем самым «лиризмом обиды», о котором писал Д. Максимов. В таком понимании это притча встает в один ряд с «Как часто пестрою толпою окружен…», где толпа тоже разрушает прекрасный оазис (впрочем, являющийся лишь неким миражом в душе героя). Есть герой (пальмы), исполненный прекрасных мечтаний о том, как он послужит человечеству) и есть толпа (караван), который разрушает и мечты, и то прекрасное, чем может послужить герой.

– Другая трактовка – эта притча о жертвенности. Тот, кто хочет послужить людям, должен быть готов к гонениям, к тому, чтобы принести себя в жертву. Вполне евангельская, кстати, трактовка. И Чернышевский тоже так прочитывал «Три пальмы», имея в виду жертвы революционеров, которые совершатся во имя народа.

А вообще притча – жанр глубокий, символический. Тут могут быть еще какие-нибудь трактовки, поэтому имеет смысл, прежде чем разговаривать, раздать листки и спросить, как дети поняли смысл притчи. А потом сравнить с результатами обсуждения.