nachodki.ru интернет-магазин

Урок 3. М. Горький. Пейзаж в «Старухе Изергиль». «На дне».

О пейзаже говорить долго, конечно, не будем. Но раз это вопрос экзаменационный, обобщим домашние заготовки и добавим то, до чего сами ребята не додумаются.

 - Пейзаж в рассказе экзотический, создающий романтический фон для легенд.

- Пейзаж сам становится источником легенд (тень, искры).

- Пейзаж увеличивает экспрессию, передает напряжение чувств (в легенде о Данко).

- Пейзаж в легенде о Ларре служит своего рода реминисценцией, отсылающей к библейским темам и мотивам.

Это все уже упоминалось на прошлом уроке. Теперь главное, о чем речи еще не было. Пейзаж в этом рассказе бывает символическим. Если сами ребята не принесли примеров, надо дать им минут 5 на поиск символических картин. Это, конечно, страшная кровавая луна-людоедка – символ безжалостной природы, «поедающей» свои создания, в данном случае – людей. Лес и болото в легенде о Данко – символ «болота» обыденной жизни, погрязнув в котором, уже не совершишь подвига. Может, и еще что-нибудь найдут. Для сочинения этого уже достаточно.

 

Работа с «На дне» начинается с краткой справки (история создания и постановки) и комментированного чтения. Но про пьесу напишу отдельно.

 

Урок 3. Комментированное чтение

 

Часть урока уйдет на пейзаж в «Старухе Изергиль» (или еще какие-нибудь остатки). Часть потребуется для Д/З. Остальное – комментированное чтение первого действия.

 

Прежде чем читать, надо немного рассказать про историю пьесы. «На дне» написано специально для МХТ, как и все, что писал Горький для театра. МХТ вызвал у Горького восторг, который он излил в письме Чехову: «Художественный театр – это так же хорошо и значительно, как Третьяковская галерея, Василий Блаженный и все самое лучшее в Москве. Не любить его невозможно, не работать для него – преступление».

Любовь оказалась взаимной, и режиссеры МХТ охотно ставили Горького, тем более что это всегда вызывало почти скандальный интерес у публики – даже высокопоставленной. Когда к постановке (точнее, вероятно, к гастрольной постановке) готовилась первая его пьеса («Мещане), по воспоминаниям Станиславского, «на генеральную репетицию съехался весь «правительствующий» Петербург, начиная с великих князей и министров… В самый театр и вокруг него был назначен усиленный наряд полиции, на площади перед театром разъезжали конные жандармы. Можно было подумать, что готовились не к генеральной репетиции, а к генеральному сражению».

Постановка «На дне» обещала быть еще более скандальной, потому что никакая власть не любит, когда демонстрируют нищету и безысходность, в которой пребывают ее подданные. (Отсюда в большинстве своем неправдоподобные интерьеры в телевизионных сериалах: показывать положено «красивую жизнь»). Цензура разрешила ставить эту пьесу только одному театру – МХТ. Считается, что так было сделано в надежде на провал: уж больно странным, «несценичным» выглядел текст. МХТ к работе над пьесой подошел серьезно. Поскольку никто из актеров, а тем более актрис не видал своими глазами ночлежек и их обитателей, была устроена экскурсия на Хитровку. Во избежание неприятностей, которых можно было ждать от таких мест, в проводники взяли известного репортера и писателя Владимира Алексеевича Гиляровского («дядю Гиляя»), которого вся криминальная Москва знала и уважала за феноменальную физическую силу. Неприятности, конечно, приключились. По свидетельству Гиляровского, компания из МХТ (пижонистая и нарядная – одни красавицы-актрисы чего стоили) зашла в этакий мозговой центр Хитровки – ночлежку, где спившиеся и невостребованные бывшие актеры сидели и переписывали для театров роли (это дешевле, чем нанимать машинистку, а ролей в каждом спектакле надо расписать немало). Завидев своих более удачливых коллег, «бывшие» впали в амбиции, полезли на рожон и уже готовы были затеять потасовку, но тут «дядя Гиляй» не растерялся и так ахнул об пол табуретом, что босяки сразу пришли в себя. Актеров МХТ быстро увели, но реализм пьесы они, надо думать, успели прочувствовать.

«На дне», как уже упоминалось, - это «новая драма», и все приемы в ней подчеркнуто обнажены. Горький вообще любит внешние эффекты, и тут их будет множество. Берем книгу и начинаем читать, сколько успеем. По ходу дела я обычно обращаю внимание на такие вещи:

- Список действующих лиц: вчитавшись в него, можно убедиться, что это своего рода срез российского общества. Там есть люди всех сословий – от аристократии (Барон) до крестьянства (Лука), есть свои хозяева жизни и коррумпированные «силовики». При этом все они живут «на дне», в грязной ночлежке, и никому такая жизнь не нравится, разве что кроме главного хозяина – Костылева и полицейского Медведева.

- Большая ремарка в начале первого действия. Вспомнит ли кто-нибудь, почему это признак «новой драмы»? – А потому что размываются границы литературных жанров и родов: писатели используют возможности эпоса, потому что пьесы не только ставят, но и читают, как обычную прозу. Зачем нужна такая длинная ремарка? – Для постановки она как раз избыточна: режиссер все равно сделает так, как ему удобнее. Зато при чтении она создает впечатление мрачности, безысходности, тюрьмы или склепа.

- Первая реплика: «Барон. Дальше!» - Пьеса начинается с середины. Такое впечатление, что там, за занавесом шла какая-то жизнь, и, когда занавес подняли, мы эту жизнь увидели. На сцене кусок жизни, то есть предельный реализм. И сделано это, конечно, для того, чтобы зритель осознал реалистичность действа.

- Диалоги, которые происходят на сцене, друг с другом вроде бы не связаны. Две пары героев переговариваются друг с другом, не обращая внимания на соседей (Барон – с Настей, Клещ – с Квашней). И еще Сатин иногда рычит. По ходу дела мы увидим, что диалоги связаны по смыслу. В данном случае они об одном и том же, иногда какие-то реплики будут звучать, как комментарий к совсем другому разговору. И это тоже необычная техника в драме: обычно в пьесах разговаривали по очереди.

- В этой драме, как мы увидим, для Горького главное – мысль. И он ее будет всячески подчеркивать, чтоб недогадливые зрители не пропустили ничего важного. Например, обратим внимание на первый диалог Актера с Сатиным:

А. Однажды тебя совсем убьют… до смерти…

С. А ты – болван.

А. Почему?

С. Потому что – дважды убить нельзя.

А. (помолчав). Не понимаю… Почему - нельзя?

Чего уж тут не понять? Однако реплика Сатина ударная, ее должны осмыслить зрители, а потому Актер и задает свои дурацкие вопросы: внимание привлекает. Можно переспросить класс: о чем тут речь? – Вероятно, о том, что обитатели ночлежки чувствуют себя выброшенными из жизни – то есть мертвыми. Уже убитыми однажды.

Если кто-то следит по тексту, могут спросить, почему у Горького так много тире. Обычно я читаю им мораль о том, что грамотные люди ставят знаки препинания «от ума», по структуре текста. А безграмотные пытаются передать с помощью знаков интонации. Использовать для этого запятые им все-таки корректор не позволит, а вот тире – в качестве исключения – великому пролетарскому Горькому оставили. И, соответственно, ежели кто вот так же злоупотребляет этим знаком, то выдает свою безграмотность.

Следующий момент, на который обращаю внимание (или он был чуть раньше?), - перебранка Квашни с Клещом:

Квашня. Ты вон заездил жену-то до полусмерти…

Клещ. Молчать, старая собака! Не твое это дело…

Квашня. А-а! Не терпишь правды!

Барон. Началось!

На самом деле начался, конечно, скандал. Но, кроме того, реплика Барона возвещает, что началась дискуссия о правде – главная линия этой пьесы. Эффектная такая двусмысленность.

По ходу дела комментирую спор о том, чья очередь мести пол, – очень похоже на школьные споры о дежурстве с лейтмотивом «а почему я?» Обращаем внимание на замысловатые слова, которые бормочет Сатин: «Организм… органон… Сикамбр… А еще есть – транс-сцендентальный». Последнее есть любимое словечко символистов, как все должны бы еще помнить. И можно себе представить, как оно злило Горького, который таким словам не обучался, хотя, конечно, их как-то освоил.

Комментирую монолог Бубнова насчет краски на руках, которая стерлась, как и все прочие признаки классовой, цеховой и прочей социальной принадлежности. «Выходит, как себя ни раскрашивай, все сотрется…» Это существенно для пьесы: она претендует на философичность, на решение каких-то вечных общечеловеческих проблем. И в этом смысле деклассированные ночлежники – это просто люди, поставленные перед этими проблемами. Люди в абстрактном, философском понимании, а не социальные роли.

Если время позволяет, я перескакиваю что-то, пересказываю скороговоркой и читаю, как Васька Пепел выставляется перед Наташей, а в это время Бубнов про себя бормочет: «А ниточки-то гнилые». Очень эффектный прием, в самом деле.

Хорошо бы успеть прочитать реплику Алешки насчет того, что похоронный марш – свежая музыка. И заметить, что тема смерти и воскресения здесь тоже главная, хотя и не попадает в экзаменационные задания.

Дальше встает проблема Д/З. В зависимости от возможностей класса я задавала очень разные вещи. Бывали сильные классы, которым я предлагала сразу, без предварительных обсуждений, обрисовать систему образов: разделить героев на какие-то группы и обосновать свои построения. Обсуждать их выкладки, конечно, было интересно. Добросовестным классам я предлагала из первых двух действий повыписывать афоризмы на тему чести, совести, правды и лжи. В три столбца: что об этом думают ночлежники, хозяева и Лука (и те, кто с ним согласны). Облегченный вариант того же задания: найти и выписать реплики о том, каким должен быть человек (за что ценится человек) с точки зрения а) хозяев, б) ночлежников, в) Луки. Возможно, это самый удобный вариант Д/З. Если класс настроен совсем безнадежно, пусть просто читают дальше и пытаются определить, какой в этой пьесе конфликт (или какие тут конфликты) и о чем идет дискуссия.