Бесплатные шаблоны Joomla

Дети и война в отечественной литературе: опыт хронологического среза.

О.В. Смирнова, Москва, Традиционная гимназия

 

1.

Книги о Великой Отечественной войне – независимо от их роли в военно-патриотическом воспитании и невзирая даже на то, что большая часть их написана по «социальному заказу», – остаются частью русской литературы. И авторы, и читатели вольно или невольно соотносят произведения о войне с классической традицией, поэтому целесообразно начать наш обзор с краткой предыстории: каким образом в русской литературе освещалась тема «война и дети» и какая проблематика с нею традиционно связана.

 

Больше всего на нашу военную прозу повлиял Л.Н. Толстой. Его традицию можно увидеть практически в любом произведении о Великой Отечественной войне (факт общеизвестный, много раз отмеченный в литературе). Вместе с особой «толстовской» техникой подачи материала в произведения входит отчасти и толстовский взгляд на войну как на дело, противное человеческой природе и совести (не чистый толстовский пацифизм, конечно, – скорее некий абстрактный гуманизм), и проблема незаметного, «негероического» героя.

Мальчишка на войне в художественном целом «Войны и мира» служит как раз сильнейшим аргументом против войны как таковой. Гибель Пети Ростова – со всею его несостоявшейся, нераскрывшейся одаренностью, добротой и человеческой красотой – это, наверно, самый неоспоримый и страшный счет из тех, которые Л.Н. Толстой предъявил в своем романе войне.

Война и «детскость» в мире Толстого антиподы, и если «детскость», с точки зрения автора, – лучшее, что скрыто в каждом человеке, то война – самое мерзкое из того, что творят люди. Понятно, что ни о каком «военно-патриотическом воспитании» речи у Толстого не идет по нескольким причинам:

– воспитать можно только «ложный», «пафосный» патриотизм, потому что настоящий есть врожденное свойство души (и смерть Пети – побочное следствие именно такого ложнопатриотического угара: достаточно вспомнить сцены в Кремле, где героя едва не задавила «патриотическая» толпа);

– нет и речи о ненависти к врагу: это несовместимо с традиционным (по сути – христианским) гуманизмом, даже если враг – иноземный захватчик;

– ребенок (подросток, даже юноша) на войне в изображении Толстого так же преступно неуместен, как всякий ложный пафос. Война – дело либо «наполеонов» разного калибра (захватчиков и хищников, лишенных истинных понятий о добре и зле), либо «кутузовых» (Каратаевых, Тушиных) – людей духовно зрелых, жертвенных, почти святых. Именно зрелость не дает войне искалечить их внутренний мир, позволяет этим героям сохранить мудрую трезвость и гуманность.

2.

Вновь обратиться к теме «дети и война» русских писателей заставил опыт войны Гражданской. Рассматривая этот пласт литературы, придется помнить: советские писатели вынуждены были (с разной степенью искренности) встать на позиции «нового гуманизма»: «гуманным» следовало считать то, что приближало гипотетическую победу коммунизма. Беспощадность по отношению к любой помехе на пути к «светлому будущему» – а уж тем более беспощадность к идейному противнику – была объявлена делом гуманным и даже «святым» (не будем приводить всем памятные примеры). В изображении детей на этой войне «старый» и «новый» гуманизм вступают между собой в сложную коллизию.

Для маленьких героев рассказа М.А. Шолохова «Нахалёнок»(1925) (в недавнем прошлом рассказ входил в школьную программу) ситуация Гражданской войны и классовой ненависти – единственная известная им реальность. Для детей мир разделен на «своих» и «врагов», и обе стороны друг к другу беспощадны. Сейчас мы знаем: Шолохов считал своим долгом оставить максимально объективное свидетельство о той эпохе и «прятал» авторскую позицию за сложной вязью несобственно-прямой речи. Нужно быть очень изощренным читателем, чтобы отделить внутренний монолог героя от авторской речи и заметить: автор, может быть, совсем не одобряет эту тотальную войну. В рассказе «Нахалёнок» расколовшей нацию вражде противостоит одно – взаимная любовь отца и сына. Надежда на такие узы, на вечную, святую и надклассовую любовь как на залог спасения страны звучит и в финале «Тихого Дона», и в «Судьбе человека». Однако для того, чтобы критика и большинство читателей решились увидеть истинный гуманизм Шолохова, стране понадобилось больше полувека. На поверхности же лежал совсем другой «ответ»: Мишка-нахалёнок готов вступить в сражение с классовыми врагами на стороне красных…

Если взглянуть на этот рассказ с точки зрения военно-патриотического воспитания, мы увидим, что Шолохов действительно показывает героическую решимость ребенка участвовать в вечной войне, сражаться насмерть. Но о «патриотизме» в те годы речи, как известно, не шло. Сражаться готовились с классовыми врагами, «буржуинами» (как говорил герой повести А. Гайдара «Военная тайна»).

О том, чего стоит ребенку участие в настоящей войне (чего стоит убить), А. Гайдар честно написал в повести «Школа» (1929). И так же, как в рассказе М. Шолохова, истинный гуманизм автора здесь непросто разглядеть за «лозунговым» мышлением героя, который учится делить людей на «красных» и «белых», своих и врагов. И так же, как Нахалёнок Шолохова, герои Гайдара живут, готовясь к сражениям, в уверенности, что война их не минует.

3.

В произведениях А. Гайдара, написанных в конце 30-х годов, мы можем найти уже то, что вполне соответствует понятию «военно-патриотическое воспитание». «Тимур и его команда» (1939 – 40), «Дым в лесу» (1939), «Комендант снежной крепости» (1940) – все это, конечно, предвоенные книги: в них чувствуется атмосфера боевого лагеря, в который постепенно превращалась вся страна. Собственно, Гайдар выполнял социальный заказ, воспитывая в своих маленьких читателях главным образом три «военных добродетели»:

– привычку к военной стилистике: четким командам и приказам, субординации, всей атрибутике военной жизни, а также взрослой ответственности даже в малых делах, в игре;

– самостоятельность и инициативу, умение обходиться без взрослых, которым все больше становилось не до детей: кого-то ждал фронт, кого-то – почти круглосуточная работа для фронта;

– умение быть помощниками – без подсказок («Тимур и его команда» и «Дым в лесу» показывают пример того, как нужно будет действовать, когда начнется война).

Все эти произведения написаны мастерски, с прекрасным знанием детской психологии, и задачу свою они, безусловно, выполнили. Однако обратим внимание на две их важные особенности. Во-первых, А. Гайдар не готовил своих юных читателей к участию в боевых действиях. Пройдя войну, он, видимо, полагал, что детям в ней участвовать не следует (и надеялся, что не придется). Во-вторых, даже зная, кто станет врагом в надвигающейся войне, Гайдар не учил ненавидеть тех, с кем предстоит сражаться. Он воспитывал дисциплину, ответственность, смелость, благородство, но прививать детским душам ненависть, вероятно, не считал возможным.

4.

Чудовищный опыт войны литература смогла отразить не сразу и едва ли полно. Да и сама эта задача – объективно осмыслить события военных лет – встала только к концу 50-х годов. Произведения, написанные в годы войны (так же как фильмы, снятые в те годы), выполняли в основном другие задачи: воспеть подвиг, воодушевить, показать пример. Против фашистских захватчиков сражалась вся страна, в том числе женщины и дети, – это вошло в наше сознание, то есть такой образ войны был донесен до нас в первую очередь произведениями, созданными именно в военные годы. По сути это правда. Но отражение ее в литературе – особенно в той, что адресована детям, – ограничивалось некоторыми условными рамками. Не всегда это были рамки, навязанные извне; многое определяло авторское понимание того, что можно и как нужно рассказывать детям о войне.

Рассмотрим несколько произведений военных лет, которые были не так давно специально переизданы для того, чтобы их можно было использовать для военно-патриотического воспитания, в книге «Маленький солдат. Рассказы о Великой Отечественной войне» («Маленький солдат. Рассказы о Великой Отечественной войне». – Ярославль: Академия развития: 2003).

Рассказ Б. Полевого «Гвардии рядовой» (вошел в сборник 1948 года «Мы – советские люди») говорит в первую очередь о ненависти юного героя к врагам: «Но минометчику не каждый день приходится бить по врагу. Ненависть же у этого маленького бойца была так жгуча и неиссякаема, что не давала ему покоя. (С. 19)

…Он выжидал, пока на дорожке не покажется фигура противника, вылезшего из блиндажа на воздух… Выстрел – и, точно споткнувшись, противник падает. В такой день Синицкий являлся в роту напевая. Его звонкий мальчишеский смех раскатывался и звенел, такой чуждый и странный в окопной обстановке». (С. 20)

Об ужасах, которые пришлось пережить Синицкому в оккупации, автор рассказывает скупо, скороговоркой. Смех мальчика, который радуется, что убил врага, не вызывает у Б. Полевого никаких иных мыслей и оценок, кроме одобрения. Мальчишки в тылу, разумеется, рвались на фронт именно для того чтобы «бить фашистов». Автор поддерживает эту «мечту» без всяких психологических (тем паче – гуманистических) оговорок: большинству современников его позиция была, по-видимому, понятна и близка. Как воспримет ее современный ребенок – другой вопрос. Рассказ как минимум потребует серьезного комментирования, чтобы этот смех не покоробил и не вызвал недоумения.

В том же сборнике 2003 года помещен рассказ А. Платонова «Маленький солдат» (1943). Сюжет его станет в некотором роде «сквозным», самым распространенным сюжетом во всей литературе о детях на войне: речь идет о маленьком разведчике, не желающем вернуться к мирной жизни. В отличие от Б. Полевого, А. Платонов понял, какая страшная проблема скрыта за отчаянным героизмом маленького солдата: «Но Сергей уже не мог уйти из армии, характер его втянулся в войну, и без войны ему не было терпения жить…» (С. 49) Большой писатель и увидел, и назвал самую суть проблемы «дети на войне», хотя сделал это в своей своеобразной, очень непростой манере, и его точка зрения осталась в литературе 40-х скорее исключением, чем правилом. О том, что война калечит детскую психику, в те годы не писали.

Два других рассказа, включенных в сборник, не касаются этой болезненной темы. Один из них (Л. Пантелеев «На ялике» – 1943) говорит о смелости маленького перевозчика, которому приходится грести под обстрелом, другой (Б. Лавренев «Разведчик Вихров» – 1942) – о единичном случае, когда мальчику удалось перейти линию фронта и помочь нашим артиллеристам. «Случай», один героический поступок или терпеливое перенесение тягот войны наравне со взрослыми – некая идеальная мера рассказа о детях на войне, которой придерживались авторы многих подобных произведений. Но идеальная скорее с точки зрения взрослых читателей, а не детской аудитории.

5.

И тогда, во время Великой Отечественной, и потом – вплоть до нашего времени – юным читателям более всего хотелось узнать, как было там, на войне, примерить «на себя» боевую, героическую ситуацию – то есть прочитать такое произведение о войне, в котором можно было бы до какой-то степени отождествить себя с маленьким героем, взглянуть на войну глазами ровесника. По законам детской литературы такая книга должна быть познавательной, достаточно остросюжетной, но не слишком страшной, не травмирующей (и с хорошим концом). Наиболее полно такому «заказу» соответствует повесть В. Катаева «Сын полка» (1944). Современному (и взрослому) читателю в ней отчетливо видны два сильных литературных влияния: «Детство Никиты» А.Н. Толстого и «Белая гвардия» М.А. Булгакова. С той же обстоятельностью, с какой А.Н. Толстой рассказывает о том, как заваривают клей, мастерят санки или клеят елочные украшения, В. Катаев описывает походную баню, процесс наматывания портянок и устройство пушки. Сны же Вани Солнцева и пейзажи написаны с булгаковской возвышенно-суровой интонацией, и последний бой капитана Енакиева приводит на память гибель Най-Турса. Да и в образе самого капитана Енакиева и его подчиненных «советского» совсем не видно. Мысль о том, что в Великой Отечественной войне наши воины продолжали давнюю и благородную традицию, по-видимому, дорога В. Катаеву, и он находит «политкорректный» способ донести ее до юного читателя, включив в финале сон о Суворове.

И другая мысль звучит в финале этой книги вполне отчетливо: ребенку на войне не место. В. Катаев не пытался исследовать, насколько глубок след, оставленный войною в душе мальчика, который три года скитался по оккупированной территории. Ваня показан очень «солнечным», очень «нормальным» мальчишкой. Как залог возвращения к мирной жизни он носит с собой букварь (подобный случай приводит С. Алексиевич в своей документальной книге «Последние свидетели»). Дальнейшая его судьба окажется за пределами повествования, оставляя читателя с надеждой, что сложится она счастливо.

«Сын полка», вероятно, лучшая книга о детях на войне из написанных для детей. В ней мастерски сочетаются и взрослый авторский взгляд, и «уступки» детскому интересу, и традиции литературы – как классической, так и приключенческой; великолепный язык и удивительное чувство меры. Можно ли ее использовать для военно-патриотического воспитания? Безусловно, можно. Хоть, впрочем, в строгом смысле «воспитательным» в этой книге является не образ Вани (подражать которому автор все-таки не предлагает), а образ капитана Енакиева, который, кроме всего прочего, постарался вывести мальчика из войны обратно в мирную жизнь (хоть в военное училище – на другое бы тот не согласился).

Менее «хрестоматийна», но тоже любима читателями повесть Н.Чуковского «Морской охотник» (1945), во многом похожая на «Сына полка». В ней тоже использованы традиции приключенческой литературы; показан героизм жителей осажденного города, посильная помощь детей там, где они действительно могли помочь (в госпитале, в детском саду). Очень интересен рассказ о катере – «морском охотнике» и его команде (опять на редкость «несоветской» по стилю отношений, хоть и командует там совсем юный офицер). И вновь автор подводит к выводу: конечно, замечательно, что детям удалось помочь в спасении капитана и охоте на вражескую подлодку, но лучше бы им все-таки держаться от войны подальше. Это тем более убедительно, что главные герои повести – девочки 10 – 11 лет.

«Сын полка» и «Морской охотник», написанные во время войны, оказались долговечными книгами. Вероятно, это обусловлено тем, что в главных героях повестей угадываются некие вечные детские черты, свойственные современным детям в такой же степени, как их ровесникам и 50, и 100 лет тому назад. Нынешним читателям не так уж трудно «узнать» в них себя.

6.

Следующий «пласт» литературы, посвященный теме «дети и война», появляется после войны: в конце 40-х – начале 50-х годов ХХ века. В это время книги о войне создаются как своего рода памятники, и посвящены они вполне конкретным героям – главным образом тем, чьи подвиги были отмечены правительственными наградами. (О том, как формировался своего рода «культ» пионеров-героев, существуют специальные исследования, например работа С.Г. Леонтьевой «Литература пионерской организации: идеология и поэтика». Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Тверь, 2006). Все книги этой «серии» документальны; большая часть не отличается художественными достоинствами; они довольно многочисленны, но для современного читателя доступна (и в прямом, и в переносном смысле) лишь малая часть написанного и опубликованного в то время.

Документально-художественные произведения первых послевоенных лет можно условно разделить на две группы:

– книги-биографии, в которых жизнь юных героев прослеживается с раннего детства и до их гибели;

– книги, посвященные главным образом участию героя в военных действиях.

Самые известные произведения первой группы – это «Четвертая высота» Е. Ильиной (1945), «Повесть о Зое и Шуре» Л.Т. Космодемьянской (литературная запись Ф. Вигдоровой) (1950), «Улица младшего сына» Л. Кассиля и М. Поляковского (1949). Значительную часть текста этих книг составляет рассказ о детстве героев, поэтому все они, как правило, воспринимаются как повести о детях на войне, хотя, строго говоря, к нашей теме из этого ряда можно отнести лишь повесть о Володе Дубинине: герои других книг погибли юными, но все же не детьми. Такими они остались в воспоминаниях близких людей (на которых основаны названные произведения), и потому читатели тоже невольно воспринимают данные книги как «детские» (точнее – как книги о детях). Сильная их сторона – это, во-первых, искренность и любовь, которыми пронизаны воспоминания. А во-вторых, историческая достоверность, множество живых деталей, которые позволяют заглянуть в предвоенную жизнь – далекую, во многом уже непонятную современным школьникам. Эти книги остаются востребованными (хотя и в разной степени) как дань любви и памяти, но вовсе не как «рецепт воспитания героев», что, вероятно, было их изначальной «сверхзадачей». Герои этих книг слишком яркие и неповторимые индивидуальности, а время, когда они жили, слишком отличается от нашего времени, чтобы теперь возможно было воспитывать кого-либо по их «образу и подобию».

Вторая группа текстов (серия, посвященная военным подвигам) гораздо больше сообщает о реальном участии детей в боевых действиях, чем об их жизни, характерах, человеческой неповторимости. В последние годы были предприняты попытки пересказать произведения 50-х годов, чтобы донести до современных школьников память о маленьких героях. Например, в серии «Внеклассное чтение» издательством «Дрофа-Плюс» была издана брошюра А.Н. Печерской «Дети – герои Великой Отечественной войны» (А.Н. Печерская «Дети – герои Великой Отечественной войны». – М.: 2005; в книгу вошли рассказы о детях – Героях Советского Союза). Автор старается смягчить рассказ о той страшной реальности, в которую попали дети, однако выглядят эти попытки не слишком убедительно. Например, рассказывая о Зине Портновой, устроившейся в немецкую офицерскую столовую и сумевшую подсыпать в еду отраву, автор прибегает к такому иносказанию: «Однажды Зине удалось выбрать момент и подсыпать в котел с пищей, приготовленной для офицеров, немного специального порошка. Больше ста фашистов были буквально выведены из строя». (С. 36 – 37). А тяготы в жизни партизанского отряда для Лени Голикова заключаются в том, что он «вместе со взрослыми пилил и колол дрова, чистил картошку». (С. 8). Однако книга все равно оставляет тяжелое впечатление. Сквозь скупые, уклончивые слова проступает страшная правда: героями стали дети, которых война навсегда отрезала от мирной жизни. Всякая иная реальность, кроме войны, перестала для них существовать, и вырваться из постоянного сражения они были не в силах. Им некуда вернуться, нечего терять – так они ощущали себя в этом мире. И все попытки взрослых вывести их из войны (если, конечно, такие попытки предпринимались) заканчивались неудачей. Рассказы А. Печерской говорят не столько о подвиге, сколько о чудовищной «неправильности» того, что дети воевали наравне со взрослыми. Да, дети всегда рвутся навстречу опасности, да, они могут быть бесстрашней взрослых, а в качестве разведчиков и связных – эффективней (чем безмерно гордятся). Но взрослые не должны использовать детей «для войны», потому что война поглощает детские души без остатка. Потому что мир делится для этих детей на «своих» и «врагов», потому что дети не должны убивать… Вероятно, книга производит именно такое впечатление, потому что и автор, и читатели воспринимают ее уже в контексте тех произведений о войне, которые были написаны в 60 – 80-е годы ХХ века. И видят в страшных новеллах не примеры для подражания, а еще один документ, «обличающий» войну.

7.

Параллельно с «детской» литературой о войне (в большой степени «вспомогательной» и вторичной) создавалась военная проза «первого ряда». Уже во второй половине 50-х годов главной задачей для авторов, писавших о Великой Отечественной войне, стало не только (и не столько) увековечение подвигов, сколько нелицеприятный разговор о тех нравственных проблемах, которые вставали в военные годы перед теми, кто воевал. Вернувшиеся с войны «лейтенанты» (независимо, впрочем, от своих реальных воинских званий) нашли в себе мужество, чтобы об этих проблемах заговорить, упорство и смелость – чтобы добиваться публикации своих жестких и честных книг. И о проблеме «дети на войне» им тоже было что сказать.

Повторим, главное в «лейтенантской прозе» – нравственные проблемы, поднятые войной. Одна из них: а имели ли право воюющие взрослые использовать детей «для нужд войны» – даже если те сами рвались выполнять опасные задания, горя либо героическим патриотизмом, либо лютой ненавистью к захватчикам?

Для В. Быкова детский подвиг, мягко говоря, не слишком осмыслен. Подростки рвутся жертвовать собой и совершать «геройские» поступки, от которых взрослых удерживает, может быть, не столько недостаток храбрости, сколько здравый смысл. «Недоосмысленность» детского героизма и проблема ответственности взрослых ярко показаны в повести «Обелиск» (1974). Да, учитель Мороз преуспел в военно-патриотическом воспитании своих учеников, но не в его силах сделать подростков разумнее и помешать их бессмысленному «теракту». За это он казнит себя, и ему безразлично, какой посмертный «статус» присвоят ему высокое партийное начальство и народная молва: славу героя или клеймо предателя. Мороз не смог спасти своих мальчишек даже ценою жизни. На их могиле установлен обелиск, но у читателя от описания мемориальных торжеств остается горький привкус – не только из-за несправедливости к памяти учителя, но и из-за общего чувства вины перед детьми, погубленными войной. Мы говорили о толстовской традиции в нашей военной прозе – здесь она буквально бросается в глаза. Гибель ребят так же «героична» и бессмысленна, как гибель Пети Ростова.

В более ранней повести В. Быкова «Круглянский мост» (1968) проблема стоит еще острее. Можно ли «покупать» победу ценою жизни деревенского паренька, которого так удобно взорвать вместе с возом – и мостом? Если победа куплена такой ценой – то будет ли она действительно победой над фашизмом? В «Обелиске» мы видим традиции Л.Н. Толстого, здесь звучат «проклятые вопросы» Ф.М. Достоевского – о целях и средствах, о добре и зле, о страданиях детей… Это не абстрактный гуманизм – здесь говорит живая совесть человека, имеющего право ставить перед обществом такие вопросы – право фронтовика.

Есть, безусловно, разница в том, как «использовать» на войне детскую жизнь: взорвать ничего не подозревающего паренька или позволить мальчишке раз за разом уходить в тыл врага на разведку – пока враги с ним не расправятся. Но для взрослого героя рассказа В. Богомолова «Иван»(1958) судьба маленького разведчика мучительным грузом ложится на совесть, хотя герой-рассказчик – человек почти посторонний в этой драме, почти случайный свидетель. Рассказ В. Богомолова хронологически не является последним «в данной теме», но по сути ставит в ней точку, возможно, не сразу всеми осознанную. Снятый же по нему фильм А. Тарковского «Иваново детство» (1962) до сих пор воспринимается как некое последнее слово в разговоре о детях и войне. С беспощадной ясностью и писатель, и режиссер показывают «странность» маленького разведчика. Богомоловский Иван – это совсем не Ваня Солнцев, лукавый, любопытный, играючи «вписавшийся» в военный быт. Иван заносчив, нервен, резок, нетерпелив, суеверен. Он фанатично рвется за линию фронта – за линию сколь-нибудь нормальной жизни и просто – жизни. То, о чем еще в 1943 году писал в своей сложной, печально-отрешенной манере А. Платонов, В. Богомолов повторил уже после войны, добавив к рассказу о мальчике рассказ о его взрослых однополчанах, которым до конца жизни предстоит нести чувство вины перед мальчишкой, поглощенным – изнутри выжженным – и уничтоженным войной.

8.

Стремление писать о войне только правду («как бы ни была горька», – по словам А.Т. Твардовского), возобладавшее в «большой» литературе 70-х – 80-х гг., сделало почти невозможным создание героико-приключенческих книг о детях на войне, подобных «Сыну полка». (Уточним: такие книги могли бы быть востребованы в младшей и средней школе: старшеклассники читали и изучали «взрослые» книги о войне). Редким исключением из этого правила являются разве что романы Н. Кальма «Книжная лавка близ площади Этуаль» (1966) и А. Рекемчука «Товарищ Ганс» (1965). Обе они интересны тем, что рассказывают о борьбе с фашизмом не только в нашей стране и не только советских людей. Обе написаны в короткий промежуток времени, когда можно было слегка приподнять «железный занавес» между СССР и всем остальным миром. Конечно, тема оставалась весьма «скользкой», и книги полны допущений, недомолвок, не слишком правдоподобных сюжетных ходов. Отчасти это «оправдывалось» тем, что произведения адресованы детям (хотя герои в них уже скорее юноши), а в детских книгах полной откровенности не требуется. Книга Н. Кальма – очень юная и обаятельная, несмотря на все исторические неточности и вынужденное лукавство, – востребована и сейчас; роман А. Рекемчука почти забыт. Он оказался слишком честным (то есть тяжелым) для детской литературы и в то же время недостаточно правдивым – для «взрослой». И по сей день никому из отечественных писателей не приходит в голову «поиграть» в ту страшную войну (что, впрочем, «с легкой руки» Голливуда позволили себе недавно кинематографисты).

В те же 70-е – 80-е годы ХХ века военно-патриотическое воспитание приобрело, если можно так сказать, навязчиво-ритуальный характер, все более официозный, все менее искренний. Главное внимание уделялось внешней военной атрибутике: линейкам, пилоткам, смотрам строя, выносу знамен, почетным караулам… Казенный дух таких мероприятий вызывал внутренний протест; в каком-то смысле он противоречил действительно священной памяти о войне, той правде, о которой рассказывали лучшие произведения, ей посвященные. И если литература о Великой Отечественной войне сохранила читательское уважение и доверие, то военно-патриотическое воспитание скорей, наоборот, все более ассоциировалось с тоталитарной ложью, с сознательным оболваниванием молодежи, предпринимаемым государством отнюдь не в праведных и не в бескорыстных целях.

Общественное мнение, сложившееся по отношению к этой традиционной советской «форме работы» с молодежью, нашло художественное воплощение в одном из довольно поздних произведений В.П. Крапивина – «Взрыв Генерального штаба» (1996). Оно выглядит несколько схематичным (как, на наш взгляд, почти все поздние произведения этого автора), однако в нем достаточно ясно, даже яростно в очередной раз выражена одна из аксиом русской литературы: война есть дело, противное человеческой природе и совести, а тем, кто хладнокровно и расчетливо делает детей послушным инструментом для своих милитаристских «игр», нет оправдания.