http://nachodki.ru/

Этот термин состоит из двух греческих корней. Первый корень означает любовь, второй – слово. Филология в буквальном смысле – это любовь к словам, текстам, составленным из слов, и к постижению смыслов, заключенных в этих текстах. Один из замечательных русских филологов, С.С. Аверинцев, назвал филологию «службой понимания», которая помогает решить одну из главных человеческих задач – понять другого человека» (другую культуру, другую эпоху и т.п.).

Филологией в современном мире называют совокупность наук, изучающих и помогающих понимать самые разные «послания», которыми люди обмениваются с помощью слов (а не чисел, не формул, не мелодий или других «знаковых систем»). В компетенцию филологии входит и расшифровка надписей на «мертвых», давно забытых языках, и разъяснение стихов, написанных на языке современном, но кажущихся иной раз непонятнее древних иероглифов. Это очень разные задачи, и филологам, кроме общего курса, обязательного для всех, кто выбрал эту область знаний, приходится осваивать еще и более узкую специальность.

Та область филологии, которая исследует языки (лингвистика), во многом близка к точным наукам. Некоторые области языкознания изучаются с помощью математических методов, и при поступлении на отдельные филологические специальности в качестве конкурсного экзамена обязательно сдается математика.

Изучение истории литератур тесно связано с историей культуры и вообще с историей в самом широком смысле. До середины ХХ века во многих университетах существовали не филологические, а историко-филологические факультеты, потому что филология не мыслилась без серьезного знания истории. Понимание художественных памятников вне исторического контекста и в самом деле невозможно (едва ли это нужно разъяснять и доказывать). Впрочем, поскольку для понимания многих текстов необходим самый широкий комментарий, то одним знанием истории филологу не обойтись. В одной из статей С.С. Аверинцев справедливо заметил, что от филолога может потребоваться «универсальность, пределы которой невозможно очертить заранее. В идеале филолог обязан знать в самом буквальном смысле все – коль скоро все в принципе может потребоваться для прояснения того или иного текста». Знать все, конечно, невозможно, нужно научиться добывать необходимую информацию. Филологу нельзя быть ленивым и нелюбопытным: эти качества для нас – источник непрофессионализма, а то и профессиональной непригодности.

Изначально европейская филология «обслуживала» либо тексты античные, стараясь воссоздать «реальную» античность в возможно большей объективности и полноте, либо – Священное Писание, Библию. В течение многих веков филологи учились читать тексты так, чтобы понять их как можно более точно. Однако здесь скрывается проблема, которую не могут решить ни комментарии, ни методы точных наук.

Дело в том, что восприятие любого человека субъективно. Каждый читатель по-своему прочитывает сонет Шекспира или рассказ Чехова. И каждое прочтение, безусловно, отличается от того, как тот же текст воспринимал когда-то его автор. Осознав это, многие начинают сомневаться, можно ли вообще «точно» понять художественный текст и имеет ли право филология «навязывать» читателям какие-либо интерпретации. Бывает ведь, что сами авторы в отчаянье восклицают: «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?» (Ф.И. Тютчев). И не выходит ли, что ученые вкладывают в произведения смыслы, которых там нет и никогда не было?

Все это очень важные вопросы. Однако понимание художественного текста далеко не такая невозможная вещь, как может показаться. Любую книгу понять можно в той же примерно степени, в какой один человек вообще способен понять другого. Многое тут зависит от желания и умения анализировать прочитанное («полученную информацию»). По сути ведь всякая книга – это письмо, обращенное к читателю. Если оно написано и издано, значит, в нем говорится о том, что важно было высказать автору и важно услышать другим. И, главное, автор надеялся быть понятым, хотя бы отчасти.

За долгие века «общения» с художественными текстами в филологии были выработаны специальные приемы, которые помогают адекватному восприятию литературы. Используя эти приемы, можно во много раз уменьшить риск произвольных интерпретаций, несовместимых с авторским замыслом. Случаи таких совсем уж произвольных толкований в серьезной науке достаточно редки. Для них существует даже специальный термин – «вчитывание»: иначе говоря, толкователь «вчитывает» в текст какой-то чуждый ему смысл. Анекдотичный пример такого «вчитывания» - привести строку «Октябрь уж наступил» («Осень») как доказательство пушкинской «революционности». Тот, кто предложил эту «интерпретацию», совершил грубейшую ошибку: вырвал стоку из контекста. И из контекста стихотворения, которому она принадлежит, и – шире – из контекста пушкинского творчества и его эпохи. А вне контекста адекватное понимание художественного текста невозможно.

У проблемы понимания есть еще один очень интересный аспект. Художественный текст изначально бывает рассчитан именно на субъективное, пристрастное и личностное восприятие. В нем каким-то образом оставлены лакуны – своего рода умолчания, который каждый читающий заполняет своим неповторимым жизненным опытом. Мы можем даже предположить, что самые великие книги – те, что живут веками, - гениальны именно этими лакунами, которые читатели веками же могут с успехом заполнять своим душевным опытом. Это книги, в которых что-то общечеловеческое отражено не только в словах, но и в очень точных умолчаниях. И наоборот: книги чересчур «современные» часто быстро умирают как раз потому, что в них слишком мало интересного за пределами крохотного пятачка «здесь и сейчас». Умение использовать свое сугубо индивидуальное восприятие как инструмент для понимания художественного текста – это, конечно, искусство. Однако оно тоже входит в круг того, что принято называть филологией.

Филологические факультеты существуют во всех университетах и педагогических институтах. Филологи не только анализируют, комментируют, переводят, готовят к печати самые разные тексты. Они же учат эти тексты понимать и даже создавать. Учителя словесности – это филологи, от которых зависит, будут ли следующие поколения любить слово и владеть словом. Получат ли свое законное культурное наследство. Вступит ли в права того огромного, «блаженного» наследства, которое оставлено нам в слове.