Все для Joomla . Бесплатные шаблоны и расширения.

О том, как пишется фамилия Григория Александровича Печорина, в каждом классе надо сказать хотя бы два слова. Обратить внимание на географическую перекличку (Онега – Печора), напомнить, что ошибки в написании нежелательны… И все равно почти всегда найдется пара разгильдяев, которые напишут в сочинении «Печёрин». Точней – «Печерин»: кто же в старших классах ставит точки над «ё»? Эта ошибка напоминает нам о человеке, которого иногда считают прототипом лермонтовского героя, - Владимире Сергеевиче Печерине. Прочитав роман, он признал героя своим однофамильцем, проворчал: «Именно этого мне не хватает…» О В.С. Печерине обязательно нужно рассказать – если не в связи с «Героем нашего времени», то чуть позже, говоря о русском обществе 30-х – 40-х годов ХIХ века, о спорах западников и славянофилов. Более последовательного западника у нас, наверно, не было: Печерин должен был стать профессором в Московском университете (точнее – уже стал), но буквально сбежал за границу и уже никогда больше не возвращался на родину. Сделался католиком - монахом и священником, умер и похоронен в Дублине в 1885 году, намного пережив Лермонтова.

Лермонтов и Печерин могли бы встретиться как два студента университета в 1830-31 учебном году – если бы оба учились в Москве (как Лермонтов) или в Петербурге (как Печерин). Впрочем, в те годы их разделяло не только пространство. Печерин старше Лермонтова на семь лет (он родился в 1807 г.), в университет поступил в 1829 году, достаточно взрослым человеком, уже «попробовав» карьеры чиновника. Лермонтов – в 1830, шестнадцатилетним «домашним» юношей. И отношение к учебе у них совершенно разное: Печерин, сын мелкопоместного дворянина, всерьез занят наукой и потому окажется в числе молодых преподавателей, которых в 1833 году направят на «стажировку» в Берлинский университет – для подготовки к профессуре. Лермонтов вообще «раздумает» заканчивать университет и станет офицером; он чувствует себя светским человеком и уж никак не кабинетным ученым… Каким образом мог Лермонтов узнать этого человека (и знал ли он Печерина на самом деле) – предмет гипотез и догадок. Печерин печатал научные статьи в «Сыне Отечества» Ф. В. Булгарина и Н.И. Греча, в «Комете Беле» у М.Н. Погодина; Лермонтов мог знать его переводы из Шиллера и из античных авторов, но как писатель вряд ли Печерин был ему тогда интересен. Самое важное и яркое свое произведение – воспоминания, серию фрагментов, озаглавленных (условно) «Замогильные записки», Печерин написал много лет спустя, в 1860 – 70-е годы. И вот эти записки удивительным образом возвращают нас к лермонтовскому герою.

Владимир Сергеевич Печерин и Григорий Александрович Печорин – люди одного поколения, те, кого позже стали называть «лишними людьми». Они действительно чувствовали себя в России Николая I настолько лишними, что уехали из нее куда глаза глядят: Печерин на Запад (Германия, Швейцария, Франция, наконец, Англия), Печорин – на Восток, в Персию. Оба не хотели и не могли «остепениться» и жить обычной жизнью, «как все»: продвигаться по службе, завести семью, влиться в быт и уклад русской жизни. Оба искали в жизни какой-то высшей правды, смысла и цели. Оба умны, насмешливы, наблюдательны, беспощадны в анализе поступков и мотивов – и чужих, и своих собственных (психологизм в романе Лермонтова и в записках Печерина удивительно сходны между собой). Оба способны пойти наперекор общественному мнению, совершать поступки настолько, мягко говоря, нетривиальные, даже просто дикие в глазах людей «нормальных», что об их мотивах начинают рассуждать как о загадке. И при этом оба замечательно умеют «подыграть» тому обществу, в котором обитают, прекрасно понимают, по каким законам это общество живет. В.С. Печерин около 20 лет был монахом ордена редемптористов – одного из самых строгих в католичестве, целью которого была проповедь среди беднейших и невежественнейших слоев. Отца Владимира очень ценили в ордене: он умел трогать сердца своими проповедями (неформальными и живыми, что было редкостью). Но сам он при этом оставался скептиком, видевшим вокруг себя ложь и лицемерие. Через 20 лет он оставил орден и до конца жизни был капелланом при одной из больниц в Дублине. Сомнение, скепсис и одновременно готовность идти на самые рискованные шаги, чтобы обрести то, что является для них несомненной ценностью, - пожалуй, самые глубокие и важные черты, роднящие лермонтовского героя и его прототипа. И ценностью этой для обоих в итоге оказывается свобода.

В записках В.С. Печерина больше всего поражает «печоринская» интонация. Конечно, он читал роман М.Ю. Лермонтова и мог ему подражать. Однако не оставляет впечатление, что интонация записок есть подлинный голос их автора, который был когда-то услышан и гениально передан поэтом. Вот несколько печеринских реплик в подтверждение такой догадке.

«По трем причинам мне невозможно было оставаться в России:

1-я. Религия. Идти говеть по указу и причащаться св. тайн без веры и с кощунством, до этого я не мог унизиться; мне это казалось первою подлостью и началом всех прочих подлостей… (с. 175-6).

3-я. Литература. (…) Я беспрестанно аршином мерил свой талант до последнего вершка. Я очень хорошо понимал, что в тогдашней России, где невозможно было ни говорить, ни писать, ни мыслить, где даже высшего разряда умы чахнули и неминуемо гибли под нестерпимым гнетом – в тогдашней России с моею долей способностей я далеко бы не ушел. Я скоро бы исписался и сделался бы мелким пошленьким писателем со всеми его низкими слабостями, а на это я никак согласиться не мог…

Но если пойти глубже, то, может быть, найдется другая основная причина, т.е. неодолимая страсть к кочевой бродяжнической жизни. Как сын пустыни, я терпеть не мог оседлости. Усесться на профессорской кафедре, завестись хозяйством, жениться, быть коллежским советником и носить Анну на шее – все это казалось мне в высшей степени комическим» (с. 176).

«Мне кажется, я был рожден для какой-то беспредельной деятельности; но судьба заперла меня в тесном круге. Как птица в клетке, я бьюсь о решетки моей темницы… Выйду ли из нее когда-нибудь? Рабом я родился, рабом и умру. Несчастное славянское племя! Мы какою-то непреодолимою силою увлекаемся к рабству. Раболепие в нашей крови» (с. 308).

В.С. Печерин ближе к реальной жизни, чем его литературный двойник. Трезвее, старше, наконец. К тому же он не гордый аристократ, а интеллигент, зарабатывающий на жизнь умственным трудом и смело говорящий о «стесненных» - иной раз до трагикомического – обстоятельств своей жизни. В этом он ближе к героям следующей эпохи – к тому же Евгению Васильевичу Базарову. Удивительно, что в конце жизни В.С. Печерин, разочаровавшись в выбранном пути, начинает живо интересоваться естественными науками: системой Дарвина, химией и биологией. Он прошел тот путь, который мы обычно рассматриваем в нашем историческом курсе литературы: от печоринских сомнений и экспериментов, цель которых – убедиться в существовании или, наоборот, отсутствии некоей высшей воли, которая руководит жизнью человека, к базаровскому отрицанию какого бы то ни было высшего духовного начала, стоящего над человеком. Впрочем, от священного сана В.С. Печерин не отрекся и едва ли склонился к вульгарному материализму. Все же он был еще из поколения идеалистов.

Прочитать его записки можно в издании «Русское общество 30-х годов ХIХ века. Люди и идеи: - М.: Изд-во МГУ, 1989 («Университетская библиотека» - именно по этому изданию приводятся цитаты). Прочитать о самом В.С. Печерине – в книге Н.М. Первухиной-Камышниковой «В.С. Печерин: Эмигрант на все времена»: Знак, 2006.

И раз уж нам, учителям, всегда нужны практические оправдания, чтобы привлечь какой-то непрограммный материал, то сопоставление Печорина и Печерина – тема для интереснейших докладов и реферетов, которые можно предложить сильным ученикам.

 

 

Печорин и Павел Петрович Кирсанов по сути двойники, отражения одного и того же «типа». Наверняка Печорин, доживи он до годов Павла Петровича, сохранил бы аристократические привычки и утонченную, загадочную красоту и притягательность внешнего облика. Базаровские манеры вполне могли бы вызвать у него иронию и легкое презрение. Однако по независимости мысли и склонности ставить перед собой самые общие мировоззренческие вопросы Печорин гораздо ближе Базарову, чем к старшему Кирсанову. Точнее, Печорин ставил вопросы и сомневался в том, во что другие верили безоговорочно. Но там, где он сомневался, Базаров уже безоговорочно отрицал. Наверно, он бы тоже не принял Печорина за его утонченный аристократизм. Впрочем, Печорин умел ладить с людьми. И неслучайно лучшим его другом был медик – доктор Вернер.

 

 

Стоило ли убивать Грушицкого? Он относительно безобидный и очень молодой человек, способный разве что на мелкую (по его замыслу – несмертельную) подлость. Этот вопрос обычно бурно обсуждается в классах. Но давайте спросим по-другому: а можно ли убить Грушницкого? Пошлость живуча, если не сказать – бессмертна. Пройдут десятилетия, а позеры все так же будут изъясняться романтическими штампами, как, например, конторщик Епиходов в «Вишневом саде»: «…чего мне, собственно говоря, хочется, жить мне или застрелиться…» А другой эпигон романтического демонизма, Соленый, в «Трех сестрах» убьет на дуэли барона Тузенбаха, словно бы расквитавшись за обиду, которую Печорин нанес всем пошловатым подражателям и позерам.