Шаблоны Joomla 3 тут

Урок 22. Гаврила Романович Державин (1743 – 1816)

Накопилось несколько вариантов этих уроков, и я не знаю, какой был удачнее. Придется записать варианты.

Сначала, разумеется, надо рассказывать о его фантастической жизни. Мне всегда казалось, что Державин – самый невероятный персонаж в русской литературе. Не бывает, не может такого быть, чтобы поэт (практически великий) был так успешен в государственной карьере. Поэтам оно обычно глубоко неинтересно, да и талант их с государственными нудными делами не очень совместим. А вот Державин смог… Отчасти из горячего желания просто пробиться в люди. Отчасти из-за того, что простодушно поверил в просветительские идеалы и стал служить не за страх, а за совесть. Отчасти благодаря Екатерине, которая умела ценить людей незаурядных. Отчасти благодаря личной преданности Державина ей же, своей первой настоящей музе. Как ее подвести и все забросить?

 

Про начало его жизни просто спишу из Биобиблиографического словаря: «Родился в небогатой дворянской семье (деревня Кармачи или деревня Сокуры Казанской губернии) Отец его был офицером, служившим в провинциальных гарнизонах (см. «Капитанскую дочку»). По разделу с братьям он владел клочком земли под Казанью и десятью душами крестьян. В 1759 году поступил во вновь открытую казанскую гимназию, учился хорошо и особенно полюбил рисование. (Придется уточнить: в новой гимназии, по словам Державина, учили «вере – без катехизиса, языкам – без грамматики, музыке – без нот»). Гимназический курс ему закончить не удалось: в феврале 1762 года его вытребовал на службу Преображенский полк, куда ранее он был записан солдатом. В полку Д. начал писать, первыми опытами его поэзии были стихи солдатской дочери Наташе и песни. Строевой солдат, сотоварищ крепостных рекрутов, деливший с ними все тяготы гвардейской службы, Державин отлично знал народную речь… Когда в 1767 году Екатерина создала Комиссию по составлению «Нового уложения», Державин, в числе многих других образованных молодых людей, военных и статских, был назначен туда для ведения письменных дел».

Поразительно то, что он 10 лет прослужил рядовым, сочиняя для приработка любовные стишки и письма для неграмотных сослуживцев. Этот человек в высшей степени «не рядовой». Хоть, впрочем, рядовой в одном – в умении честно и прямо тянуть свою лямку. Чин прапорщика ему дали только в 1772 году (приехал служить – было 19 лет, а выслужился только к 30…).

Когда началось восстание Пугачева, Державин был прикомандирован к секретной следственной комиссии и находился в войсках, посланных подавлять бунт. Ходасевич пишет, что Державин стал изобретателем контрразведки (отечественной – наверняка). Он единственный сообразил, что гоняться за Пугачевым по степи – пустое дело. Степь велика, и он в ней как дома. И сумел (как всегда – со скандалами и недоразумениями, вызванными его солдатской прямотой и неотесанностью) убедить начальников, что надо выяснить пугачевские любимые «ставки» и посадить там засады. Державин был совершенно прав, но ему не повезло. Он рассчитывал сам захватить Пугачева и получить за это солидные почести и прочие служебные награды и выгоды. Хаток секретных ему удалось разведать три, во всех трех были засады, в одной сидел сам Державин. А Пугачева занесло на другую…

Вознаграждение Державина оказалось довольно скромным (имение в Белоруссии), но все же достаточным, чтобы начать солидную жизнь «взрослого» человека. Державин вернулся в Петербург, перевелся на статскую службу, в Сенат (в чине статского советника – это довольно высокий, 5-й класс, соответствовал вице-губернатору или армейскому бригадиру: чуть-чуть не генерал; вот так вот – из рядовых). Но главное, что он вывез из своей степной экспедиции, это не чин, а стихи. Дожидаясь, пока его отпустят из армии, он бездельничал в степях, недалеко от неведомой горы Читалагай. Там ему в руки попалась немецкая книга – меланхолично-философичные стихи императора Фридриха II (причем Фридрих писал их по-французски, а немецкий вариант – это уже перевод). Державин не знал, что автор – император. Он и немецкий-то знал не ахти… Но его потрясло, что бывают такие стихи: не любовные песенки, а размышления о жизни, смерти, вечности, о собственной душе… Она перелагал их практически в прозе – чтобы понять и научиться говорить о таком по-русски. Он издал эти опыты в 1776 году под названием «Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае». Вот тут начинается лирический поэт Г.Р. Державин. Ему было уже за 30.

В начале 1778 года Державин женился. Ходасевич обстоятельно рассказывает эту историю. Женой Державина стала девушка из довольно необычной семьи: ее отец (тогда уже покойный) был португальцем по происхождению. Звали невесту Екатерина Яковлевна Бастидон. Она жила с матерью (вдовой) не особенно богатой, но достаточно светской жизнью. Державин был для нее хорошей партией с чисто житейской стороны, но, кроме того, это был брак по любви и очень счастливой (хотя невесте было едва ли 20 лет, а жениху уже все 35). В стихах Державин называл жену условным именем Пленира и не уставал ею восхищаться (вполне искренно – он по-другому не умел). Они прожили вместе почти 20 лет, потом жена умерла. Стихи на эту смерть душераздирающи (если дети захотят – пусть сами найдут и прочитают: вслух это читать невозможно; это даже не белый стих – это почти проза, речитатив, причитание…) Устроив свою жизнь, Державин начинает всерьез писать и всерьез печататься.

Первое из «настоящих» стихов Державина – «На смерть князя Мещерского» (1779). Может быть, стоит его сразу же и прочитать, чуть сократив: оно звучит потрясающе. О нем обычно говорят, что князь Мещерский ничем особенным себя не проявил, и Державин не был с ним особенно знаком, но все же вот так мощно и трагедийно оплакал смерть полузнакомого человека и вовсе не великого героя, а лишь потому что он человек, как всякий человек – смертный. Вселенская скорбь по поводу смерти частного лица было неслыханным новшеством в литературе классицизма. Державин этого, скорее всего, даже не заметил. Он просто написал свои стихи, навеянные размышлениями о смерти, которые он переводил при горе Читалагае…

Стихотворение, которое изменило его судьбу (в который раз он вдруг преодолеет глухую стену, разделявшую сословия и состояния – автономные миры русской жизни), называется в обиходе «Ода к Фелице», а официально – «Ода к премудрой Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице, писанная некоторым мурзою, издавна проживающим в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге» (переведена с арабского языка 1782 года). Это была литературная игра, причем сам Державин считал ее очень опасной (вот будем читать – увидим, каких важных и могущественных людей задевает он там по своему прямодушному обыкновению). Стихи некими окольными путями попали в руки близкой подруги Екатерины II – княгини Дашковой. А та как раз затевала (с благословения императрицы) серьезный журнал «Собеседник любителей российского слова» и открыла «Фелицей» его первый номер (20 мая 1783 г.). И, конечно, при первой же встрече преподнесла новый журнал Екатерине. Та была державинской «Фелицей» буквально потрясена, перечитала несколько раз. «Читаю и, как дура, плАчу, – сказала она Дашковой. – Кто бы меня так хорошо знал?»

Императрица нашла оригинальный способ отблагодарить поэта. В разгар очередных служебных неприятностей и ссоры с начальником Державин получил с нарочным пакет со странной надписью: «Из Оренбурга от киргизской царевны мурзе Державину». Внутри пакета была осыпанная бриллиантами золотая табакерка с пятьюстами золотыми червонцами. Но это была только часть ее благодарности – можно сказать, сувенир. Такого просвещенного и преданного человека императрица тут же постаралась пристроить к делу – почетному и важному. Державин был императрице представлен. И вскоре, в 1784 году, он получил должность «правителя ОлОнецкой губернии» (то есть губернатора). Закончилось это (естественно) скандалом, причем снова с мистификацией: Державин, перессорившийся там со всем дворянством, особенно же с предводителем), собрал всех на праздничный пир, а сам с женой с него исчез (умчался обратно в столицу на уже готовой, запряженной тройке). Розыгрыш имел за собой вполне реалистический расчет: над Державиным собирались тучи, на него готовился основательный донос, и он предпочел быть поближе к своей покровительнице, чтобы защищаться увереннее. Екатерина дала ему второй шанс: поставила правителем Тамбовской губернии (1785). Скандал и тут был неминуем: Державин требовал честной службы, наказывал за взятки, ссорился с «нужными» людьми и в 1788 году даже попал под суд «за превышение власти и дерзость». Впрочем, Екатерина опять его в обиду не дала и в 1791 году сделала своим «кабинет-секретарем» (личным секретарем). Эта служба далась им обоим нелегко. Ходасевич пишет о ней так: «В низких пуховых креслах Екатерина вязала или занималась плетением из бечевок… Он сидел перед ней на стуле и читал голосом ровным и бесстрастным, как сам закон. Если меж ними возникало противоречие, он делался несговорчив. Она теряла терпение и прогоняла его. На другой день, в положенный час, он являлся. Однажды, в зимний метельный день, она заперлась у себя и велела лакею Тюльпину передать Державину ее именем:

– Удивляюсь, как такая стужа вам гортань не захватит.

… На докладах Екатерина нервничала, он тоже. Споры так были горячи, что однажды Державин накричал на нее, выбранил и, схватив за край мантильи, дернул. Государыня позвонила. Вошел Попов <бывший потемкинский секретарь>.

– Побудь здесь, Василий Степанович, – сказала она, – а то этот господин много дает воли рукам своим.

Верная себе, на другой день она первая извинилась, промолвя:

– Ты и сам горяч, все споришь со мною». (Ходасевич В.ф. Державин. М., 1988. С.64).

Екатерина все же продолжала терпеть Державина, хотя он огорчал ее не только резкостью. Больше всего она досадовала, что после первых восторженных посвященных ей стихов Державин больше никогда ее так не воспевал. Так искренно и тепло, будто она и в самом деле была живым воплощением идеала. Однако искренность его была связана как раз с тем, что Державин совсем не так уж хорошо знал императрицу, когда писал о ней восторженные стихи. А узнав поближе, уже не мог хвалить так легко и от души. Она намекала, что хотела бы получить еще хороших стихов про себя. Любимую (просто восхвалять ее не уставали другие пииты, но Екатерина знала истинную цену стихам). На это Державин, со всею своею неучтивостью, отвечал знаменитым «На птичку»:

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой. –

Пищит бедняжка вместо свисту;

А ей твердят: пой, птичка, пой!

Это при том, что и при дворе у Державина нашлось множество недоброжелателей, которые строили против него козни, плели интриги, а другой защиты, кроме доброго расположения императрицы, у него не было. Но Державин смело и без оглядки бросался в бой против своих врагов и не думал о последствиях своих поэтических выходок. Например, в сатире «Вельможа» он высказался так:

Осел останется ослом,

Хотя осыпь его звездАми;

Где должно действовать умом,

Он только хлопает ушами.

Особенно крупные неприятности могло спровоцировать его потрясающее «Властителям и судиям». Он несколько раз брался перелагать 81-й псалом, и каждый раз его не хотели печатать. В 1787 году наконец издал в журнале «Зеркало света» окончательный вариант, успокоился (сошло), включил в рукописное собрание своих сочинений, которое в 1795 году предложил для знакомства и одобрения Екатерине. После этого (по собственным воспоминаниям Державина), императрица сделалась с ним очень холодна, а весь двор шарахался от него, как от зачумленного. Он никак не мог взять в толк, с чего бы такая немилость, пока на одном званом обеде хороший его приятель Я.И. Булгаков не спросил его: «Что ты, братец, пишешь за якобинские стихи?» – «Какие?» – «Ты переложил псалом 81-й, который не может быть двору приятен». – «Царь Давид, – сказал Державин, – не был якобинец, следовательно, стихи его не могут быть никому противными». Как выяснил Державин «опосле», «якобинцы, сей псалом переложа, распространили во Франции к упрекам правления Людовика ХVI». Осознав, какая туча собралась над его головой, и справедливо усмотрев тут происки злых вельмож, Державин быстро начал действовать: написал три «объяснительные записки» и разослал их трем самым приближенным к императрице царедворцам, рассчитывая, что они донесут до ее ушей его объяснения: мол, знать не знал и ведать не ведал, ни сном ни духом и т.п. Екатерина сменила гнев на милость, но собрание сочинений так и не выпустила до самой своей смерти (1796). Собрание вышло в 1798, но «Властителям и судиям» цензура выбросила. Стихотворение вышло только в 1808 году (наверно, к тому времени уже забылось, что там распространяли якобинцы). Вот так. А кое-кто под чтение Псалтири предпочитает подремать и даже не знает, что это за псалом такой крамольный…

Если есть немного времени, «Властителям и судиям» обязательно надо прочитать вслух. Это гениальные стихи, причем очень личные (а иначе по-настоящему сильно не получится). Или хоть отрывок самый мощный:

Не внемлют! – видят и не знают!

Покрыты мздою очеса:

Злодействы землю потрясают,

Неправда зыблет небеса.

 

Цари! – Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья.

Но вы, как я, подобно страстны

И так же смертны, как и я.

 

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

 

Воскресни, Боже! Боже правых!

И их молению внемли:

Приди, суди, карай лукавых,

И будь Един Царем земли!

Помню их наизусть (хотя, возможно, и не без греха) с самого 8 класса, с тех пор как услышала на уроке. Да и как могут устареть вечно юные слова: «Покрыты мздою очеса»? Вообще же этот псалом поют на службе Великой субботы («Воскресни, воскресни, Боже!..»), и он там не вызывает никаких якобинских ассоциаций. Хотя они, конечно, возможны. Интересно, неужели Державин всерьез думал, что при дворе они хоть кому-то могут быть «приятны»? И, кстати, в «Анчаре» пушкинском нет ли реминисценции на эти стихи? Удивительно, что, написав такие стихи, Державин оставался царедворцем и продолжал служить на очень высоких постах. Все так же искренно, честно и скандально.

В 1794 году умерла его жена (Пленира). В 1796 – Екатерина. В 1797 Державин купил себе имение в Новгородской губернии, которое очень полюбил и воспел в отличных, удивительно вкусных стихах. Есть у него такое дружеское послание – «Евгению, жизнь званская». Евгений, которого он к себе усердно приглашает, – лицо духовное: епископ Евгений Болховитинов, живший недалеко от Званки, в Хутынском монастыре. А ему предлагают такие блага:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны.

Что смоль, янтарь, икра, и с голубым пером

Там щука пестрая – прекрасны!

Вообще Державин весь в этом контрасте: он пишет потрясающие стихи о смерти и не менее яркие (хоть и в другом роде) – о житейских радостях. Изображал он домашнюю «съедобную» идиллию и в более ранних стихах «Приглашение к обеду»:

Шекснинска стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят;

В графинах вина, пунш, блистая,

То льдом, то искрами манят;

С курильни благовонья льются,

Плоды среди корзин смеются…

Горько оплакивает смерть любимой жены и через некоторое время женится вновь. Его вторую жену звали Дарья Алексеевна Дьякова (в стихах – Милена). Со вкусом обустраивает и городской дом, и Званку. И продолжает служить. Все же цари ценили его неподкупную честность, хотя им и не хватало терпения выносить его горячий нрав.

При Павле I он государственный казначей. Отправлен в отставку с формулировкой: «за непристойный ответ, им учиненный».

При Александре I – первый министр юстиции. Через год – опять отставка. На сей раз подал в отставку сам.

С 1804 и до смерти, до 1816 года жил на покое, досуг же посвятил делам литературным (о его последних подвигах на этой ниве мы еще вспомним: он поучаствовал в одном скандально знаменитом обществе, которое принято называть одним словом – Беседа, и заметил – ведь не пропустил! – появление в литературе маленького Пушкина). Продолжал писать стихи. Для этого в Званке у него была грифельная доска, на которой она набрасывал черновые варианты, прежде чем перенести их на бумагу. В свой последний приезд он успел набросать на этой доске начало стихотворения – предполагают, что большой оды:

Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы!

Во многих изданиях эту строфу называют «Последние стихи Державина», но у нее есть другое название – «Грифельная ода» (написанная на грифельной доске). Это стоит запомнить – может, когда-нибудь еще придется Мандельштама почитать, пригодится…

Из всего, что написал Державин, в России самыми известными стихами была и остается «Ода к Фелице». А вообще (в мире) – ода «Бог». Ее переводили на другие языки, причем неоднократно (на французский – 15 раз, на немецкий – 8). Известно, что Державин начал писать ее в 1780 году, вернувшись с Пасхальной заутрени. Потом вдохновение ушло, и он вернулся к незаконченному тексту только в 1784 году. Но уж когда почувствовал, что эти стихи вновь подступили к горлу, буквально сбежал из дому. Ходасевич пишет об этом так: «Он вдруг объявил жене, что едет осматривать свои белорусские земли, в которых никогда не был, хоть и владел ими семь лет. Стояла самая распутица, о дальней дороге нечего было и думать. Жена удивилась, но он ей не дал опомниться. Доскакал до Нарвы, повозку и слуг бросил на постоялом дворе, снял захудалый покойчик у старой немки и заперся в нем» (Ходасевич, с. 106). В этой оде Державин (по общему мнению), нашел ответ на мучивший его вопрос о смерти: «Это религиозно-поэтическое откровение являет и ответ на мучительную трагедию смерти, которая в свете открывшейся связи с Небесным Отцом теряет свою всепоглощающую темную власть:

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытие;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! – в бессмертие Твое!

Это итоговая мысль оды, ее логическое завершение: живое знание живого Бога преодолевает ужас смерти. Дальше можно не писать. И Державин оставил перо. Был уже рассвет. Он уснул, и как сам поэт пишет в своих «Записках», «увидел во сне, что блещет свет в глазах его. Он проснулся, и в самом деле воображение его было так разгорячено, что казалось ему – вокруг стен бегает свет». И он заплакал от благодарности и любви к Богу. Он зажег масляную лампаду и написал последнюю строфу, окончив тем, что в самом деле проливал благодарные слезы…» (Воронин Т.Л., с.200).

Возможно, и в последних стихах речь шла бы о победе Бога над смертью, но Державин не успел их закончить. Ходасевич пишет, что Державин умер весной, когда в Званке буйно цвела сирень, и что вся эта сирень разом завяла, потемнела, когда хозяина не стало…

 

Вот теперь начинаются проблемы: что с этим великим поэтом делать? Самое дикое, что в программу (в ЕГЭ) попало одно стихотворение Державина – «Памятник». Как раз им я, изучая Державина, вообще не занимаюсь. Вот добираемся до Пушкина – тогда и сравниваем все «Памятники». Начинаю же обычно с «Фелицы». Когда-то мы делали маленькую распечатку Державина, но эти самодельные книжечки давно растащили. В прошлом году я как-то обошлась: наверно, дети все-таки добыли где-то текст и «Фелицы», и оды «Бог», и «Властителям и Судиям», и «Водопад», и т.д. Для начала я продиктовала им «Грифельную оду» (то ли так уроки сложились, что было время, то ли от русского кусочек отхватила) и велела выучить наизусть. Проверка письменная. К проверке потом было добавлено задание: своими словами изложить, как они это понимают. Поняли адекватно. Другого Д/З я не придумала. Выучить эти строчки и принести «Фелицу».

 

Урок 23. Ода «К Фелице».

 

Сначала мы пишем на листочках «Грифельную оду» и свое свободное ее переложение.

Потом вместе читаем «Фелицу». Просто читаем и комментируем:

– Напоминаем про сказку о царевиче Хлоре, который искал розу без шипов = добродетель, сочиненную Екатериной. Там Хлору помогает сын Фелицы Рассудок, и они добывают эту розу на высоком холме.

– «Коня парнасска не седлаешь» – Екатерина действительно не умела писать стихов и даже не пыталась.

– «К духам в собранье не въезжаешь, не ходишь с трона на Восток» – то есть не входишь в масонские ложи.

– Дальше три строфы (5 – 7) изображают всесильного Потемкина (недаром Державин боялся публиковать эти стихи).

– «Лечу на резвом бегуне» – это и про Потемкина, и про графа А. Орлова.

– «Или с кулачными бойцами» – тоже про Орлова, «который охотник был до всякого молодечества русского, как и до песен русских» (Державин сам свои стихи обычно комментировал самым подробным образом).

– «Забавляюсь лаем псов» – это про другого вельможу (П.И. Панине), любителе охоты.

– «Я тешусь по ночам рогами» – это про С.К. Нарышкина, но важно не это. Надо объяснить, что за забава такая – роговая музыка. «Роговая музыка – крепостной оркестр, в котором каждый музыкант извлекает из рога одну ноту, а все вместе составляют как бы один инструмент. Богатые вельможи любили развлекаться прогулками по Неве в больших украшенных лодках, на которых помещался и роговой оркестр» (с.433).

– «Полкана и Бову читаю» – речь идет о сказке о Бове-королевиче; считалось, что это чтение для «малокультурных» людей, а Державин уличает в пристрастии к нему князя Вяземского.

– «Между лентяем и брюзгой» – это отрицательные персонажи из сказки о царевиче Хлоре, причем под первым подразумевался Потемкин, а под вторым – Вяземский.

– «Отреклась и мудрой слыть» – сенат и депутаты, составлявшие «Новое уложение» хотели «поднести» Екатерине титулы «Великой, Премудрой Матери Отечества», но она от этих имен отказалась.

– «За здравие царей не пить» было невозможно в царствование Анны Иоанновны. За это, равно как и за подозрительные перешептывания за столом, могли отправить в застенок, на пытки.

– «Там свадеб шутовских не правят» – знаменитый ледяной дом, построенный для свадьбы шута и шутихи императрицы Анны, причем была там и ледяная баня, в которой «парили» молодых.

– «Не щелкают в усы вельмож» – о том же царствовании.

Обращаем внимание на стилистические шероховатости, вроде сравнения (пусть и «отрицательного») Фелицы с медведицей, а ее «Зоилов» (недоброжелателей) – с крокодилами. Кроме того, всех несказанно радует рассказ о голубятне и о поисках вшей в голове. Очень нравится строка «Скачу к портному по кафтан» (мы теперь знаем только выражение «по грибы»). Ну и, наконец, поражает, что такой действительно великий поэт о поэзии говорит так непочтительно:

Поэзия тебе любезна,

Приятна, сладостна, полезна,

Как летом вкусный лимонад.

Кажется, до такого больше никто не додумался…

А обратив на все это внимание, радостно сообщаем, что Державин хоть и назвал свои стихи одой, но оду при этом разрушил. Каким образом? Давайте рассуждать:

– Что воспевает ода?

– Предмет высокий. Разве нет? Фелица ведь – сама Екатерина и чуть ли не сама добродетель.

– Отлично. А какую часть оды занимает «собирательный образ» развратного света? («Таков, Фелица, я развратен, но на меня весь свет похож»).

– Примерно половину.

– А этот развратный свет – «высокий предмет»?

– Не особенно.

То же и с языком. Можно попросить найти примеры «высоких» славянизмов и «низкого» просторечия. Окажется, их тоже поровну. Теперь можно сделать и записать вывод: в оде «К Фелице» высокая ода смешивается с сатирой. Это слово надо понимать в не совсем привычном нам смысле. Сатира – это жанр, известный со времен античности и весьма распространенный у классицистов. Большое обличительное стихотворение, скорее желчное и гневное (обличительное), чем смешное. У Державина еще довольно мягкая сатира получилась. А высокий стиль смешивается с низким. В результате получается живое и яркое стихотворение, совершенно не укладывающееся в классицистические рамки. Больше того, есть у него стихи, которые не укладываются и в рамки 18 века. Тут хорошо бы прочитать начало «Видения мурзы» (или включить бы, что ли, в распечатку?):

На темно-голубом эфире

Златая плавала луна,

В серебряной своей порфире

Блистаючи с высот, она

Сквозь окна дом мой освещала,

И палевым своим лучом

Златые стекла рисовала

На лаковом полу моем.

Обычно я выдаю секрет (но сейчас это уже неактуально): на олимпиадах по литературе любили включать этот отрывок в подборку из 2 – 3 стихотворений ХХ века и спрашивать: найдите то, что было написано в другую эпоху. Если не знать, что это стихи Державина, то этакое эстетство и импрессионизм так и хочется определить в серебряный век. Тем более что тогда многие стали Державину сознательно подражать.

Что делать дальше? Если времени осталось много, можно задать составить (письменно, в тетрадях, на отметку) план «Фелицы». Просто чтобы еще раз перечитали ее глазами, освоились в ней и запомнили детали. План примерно такой:

1. Вступление: обращение к Фелице.

2. Сравнение Фелицы с «мурзами».

3. «Победа» Фелицы над всем несовершенным миром; восхваление.

4. Сравнение ее с Богом (в благости).

5. Заключение.

Получив такой план, можно обсудить композицию оды: по-своему она стройна, только в основной части («отступлении») мы выделили целых три самостоятельные части, тоже очень продуманно расположенные: сначала Фелица сравнивается с «низкими», потом восхваляется «сама по себе», потом сравнивается с «высоким».

Больше ничего с «Фелицей» мы делать не будем. Д/З (если тексты есть в наличии):

– или прочитать оду «Бог» и выписать из нее самые яркие строки. Иногда я изуверствовала и задавала выучить наизусть «Властителям и судиям»;

– или, опираясь на оду «Бог» и стихотворение «На смерть князя Мещерского» («Грифельную оду», «Водопад» и все, что угодно) составить план рассказа «Державин о жизни и смерти»: кратко записать свои мысли и – обязательно! – выписать цитаты, эти мысли подтверждающие;

– или написать план сравнения лирики Державина и Ломоносова, не забывая при этом, что сначала надо отметить общее, а уж потом – разницу.

Что-то из этих заданий можно использовать на уроке уже экспромтом. Без предварительной подготовки.

 

Урок 24. Художественный мир Державина.

Если вкратце, на этом уроке надо будет

– прочитать самые яркие державинские строки о жизни и смерти и увидеть, как он добивается такой силы звучания (где гипербола, где антитеза, где звукопись);

– показать начало «Водопада» и ввести понятие «оссианический пейзаж»;

– действительно сравнить его с Ломоносовым и составить внятный план сравнения;

– возможно, сравнить «Снигиря» со стихами Бродского на смерть Жукова.

 

Как это строить – не знаю. Может быть, сначала спросить Д/З?

Потом сказать, что в стихах Державина было много интересных черт и находок, и не все они укладываются в эстетику классицизма. На прошлом уроке мы видели, как Державин играючи разрушил классическую оду, «смешав» ее с сатирой – «низким» жанром. В конце жизни он писал стихи, в которые органично вошли художественные решения предромантизма (а романтизм, который уже входил в жизнь, был классицизму во многом противоположен). Одно из них – так называемый «оссианический пейзаж». Если никто не знает, что это такое, надо изложить всю историю.

Итак, жили-были кельты. Сначала по всей Европе (говорят, нам они очень близки по крови), потом их стали теснить, и они все отступали на Запад, пока не закрепились на Британских островах в Ирландии, Уэльсе и Шотландии. Когда-то это была мощная и яркая культура (друиды, барды, саги…), которая постепенно забывалась вместе с языком. Свои потрясающие сказания кельты записали на своем особом языке, а письменность эту забыли… Но так как всю свою, родную древность они ценили очень высоко (особенно притесняемые ирландцы и валлийцы), то не уничтожали древние рукописи, а бережно хранили их в своих христианских храмах (на чердаках, в подвалах и т.п.). Одновременно во всех деревнях простые люди продолжали рассказывать те же древние сказания – уже как сказки и распевать их как баллады на новом языке, вполне понятном всем. Книги (чтобы успокоить народ, скажем сразу) дожили до того счастливого момента, когда в конце18 века появилась научная лингвистика, способная расшифровать древние письмена. Они были прочитаны, их издали, перевели на много разных языков. Есть они и по-русски: взять хоть БВЛ. Пожалуйста, читайте! Да мы уже читали две истории (про плаванье Брана и про приключения Кормака). Значение кельтского эпоса для мировой литературы огромно, потому что именно кельтские (ирландские) саги легли в основу рыцарских романов о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. В частности, роман о Тристане и Изольде – переложение пронзительнейшей саги «Преследование Диамайда и Грайне»… (если слушают, развесив уши, рассказываю им про отравленную щетину вепря и про три пригоршни воды, которые король Финн не донес до умирающего племянника). Так вот, книги не погибли. Но и те варианты саг, которые стали просто фольклором, тоже не пропали. Их стал записывать шотландский поэт и собиратель народных песен Джеймс Макферсон. Собрал и учинил мистификацию (в духе 18 века, который любил всякие розыгрыши и мистификации). В сагах встречался удивительно обаятельный образ певца Ойсина (или Оссиана), доброго, умного, великолепного шахматиста, верного друга. И всегда он словно чуть в стороне от бурных похождений других персонажей, и всегда пытается всем помочь и всех помирить (а потом, наверно, и воспеть…). И вот Макферсон издал якобы найденные им подлинные песни Оссиана. Успех был грандиозный – не только в Англии, а во всем мире. Все переводили эти песни и писали нечто подражательное. Песни Оссиана – это такая вещь, которая не может не взбудоражить настоящего поэта (хотя это просто обработка народных сказаний, собранных Макферсоном, а не подлинная рукопись легендарного Ойсина). Еще и через сто с лишним лет Мандельштам со смесью зависти и удивления будет писать:

Я не слыхал рассказов Оссиана,

Не пробовал старинного вина.

Зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?

 

И перекличка ворона и арфы

Мне чудится в зловещей тишине,

И ветром развеваемые шарфы

Дружинников мелькают при луне.

Вот, кстати, мы и добрались до оссианического пейзажа. Все события этих песен происходят обычно возле бегущей по камням горной реки, седых утесов, при луне. Пейзаж этот, конечно, дикий и зловещий, но в то же время полон следов старинных битв (щитов, мечей и проч.), развешанных на ветвях деревьев (в качестве трофеев, на память). А кроме того, на ветках может висеть и арфа певца… У юного Пушкина есть стихи, написанные в оссианическом духе («Кольна» и др.) – обратите потом внимание.

А что же Державин? Он написал стихотворение «Водопад», навеянное смертью всемогущего Потемкина. Оно начинается так:

 

Алмазна сыплется гора

С высот четыремя скалами,

Жемчугу бездна и сребра

Кипит внизу, бьет вверьх буграми;

От брызгов синий холм стоит,

Далече стон в лесу гремит.

 

Шумит, – и средь густого бора

Теряется в глуши потом;

Луч чрез поток сверкает скоро;

Под зыбким сводом древ, как сном

Покрыты волны, тихо льются,

Рекою млечною влекутся.

 

Седая пена по брегам

Лежит буграми в дебрях темных;

Стук слышен млатов по ветрам,

Визг пил и стон мехов подъемных:

О водопад! В твоем жерле

Все утопает в бездне, в мгле!

 

Ветрами ль сосны пораженны? –

Ломаются в тебе в куски;

Громами ль камни отторженны? –

Стираются тобой в пески;

Сковать ли воду льды дерзают? –

Как пыль стеклянна ниспадают.

 

Волк рыщет вкруг тебя, и страх

В ничто вменяя, становится:

Огонь горит в его глазах,

И шерсть на нем щетиной зрится, –

Рожденный на кровавый бой,

Он воет, согласясь с тобой.

 

Лань идет робко, чуть ступает,

Вняв вод твоих падущих рев,

Рога на спину приклоняет

И быстро мчится меж дерев;

Ее страшит вкруг шум, бурь свист

И хрупкий под ногами лист.

Под наклоненным кедром вниз,

При страшной сей красе Природы,

На утлом пне, который свис

С утеса гор на яры воды,

Я вижу, некий муж седой

Склонился на руку главой.

 

Копье и меч и щит великой,

Стена отечества всего,

И шлем, обвитый павеликой,

Лежат во мху у ног его:

В броне блистая златордяной,

Как вечер на заре румяной…

 

Две последние строфы, безусловно, навеяны Макферсоном, хотя по всем остальным видно, до какой степени Державин – стихийный реалист, чуждый романтике. Он описывает один из мощных водопадов, виденных им в Олонецкой губернии (страшная мечта байдарочников), а потом переходит к рассуждению о бренности человеческой жизни, превращая водопад в аллегорию:

…Не жизнь ли человеков нам

Сей водопад изображает?..

…Не зрим ли каждый день гробов,

Седин дряхлеющей вселенной?

Не слышим ли в бою часов

Глас смерти, двери скрып подземной?

Кстати, несмотря на элемент романтического пейзажа, «Водопад» – настоящая ода, ничем не разрушенная. Можно, раздав тексты, попросить это доказать, основываясь на теме и на стилистике. И пообещать, что в дальнейшем автор эту стилистику не снизит.

 

Если еще есть время, можно, подводя итоги, попросить продумать сравнение Державина и Ломоносова: общее и разницу. Потом как всегда: опрос, доска, наведение порядка. Если времени нет – задать на дом. Итог обсуждения выглядит примерно так.

Державин и Ломоносов.

Тезис: Державин завершает и разрушает созданное Ломоносовым.

Аргументы:

– Государство для обоих – главная ценность; они служили ему верой и правдой, но

Ломоносов воспевает государство (Петра, Елизавету и науки);

Державин государству служит, как чиновник, а воспевает жизнь (и смерть) частного человека, просто человека, каковым является и царь, и раб.

– Оба работают в классицистической иерархической системе жанров и стилей, но

Ломоносов создает четкую систему трех «штилей» и русскую высокую оду,

Державин смешивает жанры, совмещает в одном тексте высокую и низкую лексику;

– Оба стали создателями первых по-настоящему совершенных русских стихов, но

Ломоносов предложил и разработал русскую силлабо-тонику, точно вписывая свои строки в «правильный» метр;

Державин и тут замахнулся на только что созданную стройную систему: он понял, что ритм важнее размера (правильной схемы), а стихи можно писать и по слуху.

Пример этого ритмического самоуправства – стихотворение «Снигирь», написанное на смерть Суворова (с которым Державин дружил).

Можно просто показать строфу «Снигиря» и рассказать, как родилось это стихотворение.

 

Державин присутствовал при смерти Суворова, который умирал в квартире своего родственника, поэта Д.И. Хвостова. Про стихотворение Державин рассказывает: «У автора в клетке был снигирь, выученный петь одно колено военного марша; когда автор по преставлении сего героя возвратился в дом, то услыша, как сия птичка поет военную песнь, написал сию оду в память столь славного мужа». И заложил в последнее двустишье каждой строфы это колено военного марша, разрушающее правильный рисунок ритма и рифм. Однако и «правильность» эта обманчива: вслед за стопой дактиля следует ямб, потом опять дактиль… Фантастика. Хотя и Ломоносов в своем трактате предлагал такие сочетания, а вот в одах не дерзал…

Народ может спросить: почему снИгирь? Из уважения к Державину.

А можно, подсунув детям еще одну распечатку, задать им сравнить стихи на смерть Суворова со стихами, которые Бродский написал на смерть Жукова – тем же редкостным размером, с тем же коленцем в конце строфы…

В этом гипотетическом сопоставлении интереснее всего будет сопоставить державинское «Скиптры давая, зваться рабом» (отвоевывая целые королевства у Наполеона, Суворов возвращал их «прежним владельцам») и жесткой реплики Бродского: «Смело входили в чужие столицы, но возвращались со страхом в свою».

Такой урок проводят в гуманитарном классе 57-ой школы, я сама сподобилась поучаствовать в создании сочинения по итогам этого урока, а вот у себя провести почему-то не рискнула. Может, надо было? На всякий случай выложу текст Бродского.

 

Это интересная работа. Бродский сохраняет размер, но меняет рифмовку (у него правильная перекрестная рифма, охватывающая шесть строк – секстины). У него есть державинский снегирь (в современной орфографии), флейта, державинская смесь стилей: у одного кляча, сухари и солома, у другого – прахоря (в солдатском просторечье – сапоги). Но Державин одобряет Суворова за то, что тот, будучи сильнее королей, считал себя рабом. А Бродский (буквально сжав зубы) словно бы заставляет себя не осуждать того, кто был сильнее всех – и со страхом возвращался домой. Важнее же всего, что для Державина, как и для всей его эпохи, солдатской крови не существует. В упор они ее не замечают. И Божий суд для них никак не соотносится с судом погибших солдат. Кстати, смело же, однако, Бродский рискнул утверждать, что его герой и солдаты встретятся в аду. А ну как Господь все же милосерднее него? Чай, было кому помолиться за тех, кто спас родину.

 

Мое же последнее Д/З по Державину было совершенно беззубым: найти всякое «Приглашение к обеду», просмотреть все, что мы читали, и на отдельном плотном листе красиво написать строки Державина, которые кажутся самыми красивыми.

И, разумеется, найти и прочитать «Бедную Лизу» Карамзина. Она есть в какой-то из хрестоматий Ладыгина. Понадобится через урок: после биографии и сентиментализма.

 

Снигирь

Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый Снигирь?
С кем мы пойдем войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы во гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари;
Тысячи воинств, стен и затворов,
С горстью Россиян все побеждать?

Быть везде первым в мужестве строгом,
Шутками зависть, злобу штыком,
Рок низлагать молитвой и богом,
Скиптры давая, зваться рабом,
Доблестей быв страдалец единых,
Жить для царей, себя изнурять?
Нет теперь мужа в свете столь славна:
Полно петь песню военну, снигирь!
Бранна музыка днесь не забавна,
Слышен отвсюду томный вой лир;
Львиного сердца, крыльев орлиных
Нет уже с нами! — что воевать?

Май 1800


НА СМЕРТЬ ЖУКОВА

Вижу колонны замерших звуков,
гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
русских военных плачущих труб.
Вижу в регалиях убранный труп:
в смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали
стены, хоть меч был вражьих тупей,
блеском маневра о Ганнибале
напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо в опале,
как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? "Я воевал".

К правому делу Жуков десницы
больше уже не приложит в бою.
Спи! У истории русской страницы
хватит для тех, кто в пехотном строю
смело входили в чужие столицы,
но возвращались в страхе в свою.

Маршал! поглотит алчная Лета
эти слова и твои прахоря.
Все же, прими их - жалкая лепта
родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и военная флейта,
громко свисти на манер снегиря.

1962