Статьи и обзоры nachodki.ru

Урок 1. Осип Эмильевич Мандельштам (1891 – 1938)

Не знаю, как это донести и не слишком ли субъективно такое мнение, но именно Мандельштама я считаю (про себя) поэзией в чистейшем виде. Освоить Мандельштама, запастись «для внутреннего пользования» его стихами – это все равно что неразменную монету завести: ни настроение, ни перепады вкусов тут ничего отнять не могут. Главное, научиться в нем… держаться на плаву, наверно. Помню первое впечатление – сразу после школы, самиздатовский, на неделю выданный «Камень». Прочитала. Ничего не поняла – то есть вроде как не понравилось (зачем так сложно?). Вернула книжечку. {jcomments on}И через день оно во мне запело, так что не отвязаться, не забыть – немедленно хочу обратно эти странно составленные слова. Тут вышел сборник «Библиотеки поэта» (1973). Купить его – простите, месячный заработок, причем не мой, а посерьезней. Но самиздатов стало больше, их выдавали почитать уже на бо́льшие сроки и я, едва заполучив, тут же и переписывала эти подборки – в среднем тетрадь 96 листов. И еще копию снимала, чтобы распространять культуру в массы, но не расставаться при этом с текстом. Сколько там наизусть запомнилось – не знаю. Много. Ну и понятно стало постепенно почти все. Текстолог в институте объяснял: чтобы вникнуть в текст, есть два способа: выучить наизусть или переписать своей рукой. Приемы одержимых, разумеется, но если самые литературные детишки купаются в Гумилеве и не тянут Мандельштама, это грустно. Вот их бы тоже засадить за переписку…

Трудно сказать, что я читаю для первого знакомства – чтобы поняли хоть что-то. Наверно, «Камень» в первую очередь.

«Отчего душа так певуча…»

«Как кони медленно ступают…»

«В таверне воровская шайка…»

«Я вздрагиваю от холода…»

«На бледно-голубой эмали…»

«Невыразимая печаль…» (удивительно счастливое стихотворение)

«Сегодня дурной день…»

«На страшной высоте блуждающий огонь…»

«К немецкой речи»

«Я не увижу знаменитой «Федры»…»

«Я не слыхал рассказов Оссиана…»

«Черепаха»

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса»

«Я скажу тебе с последней прямотой…»

«Феодосия»

«Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето» (это не для слабых)

«Мне Тифлис горбатый снится…»

«Ах, ничего я не вижу…» (про Эривань)

«Лазурь да глина, глина да лазурь…»

«Ламарк»

«Ариост»

«Мы живем, под собою не чуя страны…»

«За гремучую доблесть грядущих веков…»

«Лишив меня морей, разбега и разлета…» («Я должен жить…»)

«В парикмахерской» («Еще мы жизнью полны в высшей мере…»)

«Квартира тиха, как бумага…»

«Сохрани мою речь навсегда…»

«Заблудился я в небе… что делать?»

И наверняка что-то еще, хотя и этого чересчур много. Выделено отнюдь не то, что для ЕГЭ, а то, что обязательно читаю. Остальное – как получится.

Для ЕГЭ список такой:

Notre Dame

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса».

«За гремучую доблесть грядущих веков…»

Ленинград («Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»)

Обычно после ошарашивающего чтения народ рад послушать и биографию – лишь бы прийти в себя. Но это краткая передышка.

Родился в Варшаве. Отец мастер-перчаточник, купец первой гильдии, мать – пианистка, из образованной семьи с русской культурой и прекрасным русским языком. Отец по происхождению из испанских евреев, язык знал плоховато, странно. Первая гильдия освобождала от черты оседлости, и семья переехала в Петербург. О.Э. учили в Тенишевском училище (1900 – 07), причем по нему можно судить, как терпимы были там педагоги: своеобразие и странность лезли из него на каждом шагу. Кроме наук, умудрился освоить политику, и родители – от греха подальше – отправили его учиться в Европу: сначала в Сорбонну (1908-09), потом в Гейдельберг (1909-10). Больше отец не смог оплачивать, так как стал разоряться. Однако все интуиции О.Э. о европейском искусстве, средневековье и т.п. не выдуманные – свои. Он еще поучился в Петербургском университете на филолога (крестившись ради этого у методистского пастора), но очень спустя рукава, и курса не окончил.

В 1911 году на Башне у В. Иванова познакомился с Ахматовой и Гумилевым, дружил с ними всю жизнь, считал это великим счастьем.

В 1912 Гумилев с Городецким основали «Цех поэтов» (собранье акмеистов), и Мандельштам вошел в этот круг. Выступал в «Бродячей собаке», начал печататься.

В 1913 вышла первая книга – «Камень». Он ее еще дважды переиздавал, меня содержание, причем следующее издание тиражом было больше предыдущего. Публику тех времен сложность ассоциаций не пугала (да и казался ли он тогда сложным?).

После революции некоторое время пытался выживать в Питере и в Москве, работал в Наркомпросе, выступал, печатался… Потом уехал на юг и в Киеве в 1919 познакомился с будущей женой – Надеждой Яковлевной Хазиной (потом – хранительницей наследства и автором воспоминаний). Про странствия тех лет рассказывают всякие легенды. В частности, что однажды Мандельштам оказался в большом обществе, куда затесался чекист (вроде бы из матросов) и стал похваляться, что у него в руках списки тех, кого завтра расстреляют. О.Э. вообще был человеком нервным и пугливым (он этого и не скрывал), но тут затрясся от негодования, выхватил у матроса эти списки и бросил их в огонь (печка там была или еще какой очаг – не знаю). И тот так был этим отчаянным поступком поражен, что ничего поэту не было (а может, он вовремя успел уехать в другой город?).

Поженились они в 1922. Тогда же вышла вторая книга – «Tristia».

С 1925 по 1930 Мандельштам пишет в основном прозу – такую же непростую и почти такую же завораживающую, как стихи. Но не совсем все-таки. В стихах крайняя субъективность нормальна, в прозе кажется вычурной.

Тем не менее в 1928 выходит еще одна книга стихов («Стихотворения»).

1930 – поездка в Армению и вообще по Кавказу (Н. Бухарин устроил: он Мандельштаму покровительствовал), после этого опять пошли стихи.

1933 – написал «Мы живем, под собою не чуя страны…» и показал многим (что было двойным самоубийством – Пастернак так это и расценил; но выходка, по-видимому, сродни той, со списками, – неконтролируемая ярость). Был арестован и сослан в Пермский край, в Чердынь. Оттуда – после попытки выброситься из окна – ему разрешили перебраться в ссылку поближе, в Воронеж. Пробыл там до 1937. С 1930 по 1937 написал около 200 стихотворений, которые его жена прятала в ботинках и кастрюлях.

В 1937 году ссылка неожиданно кончилась, и О.Э. с женой вернулись в Москву. Тут приключились скандалы с массолитовской публикой, но это уже не играло роли. Верхи решили с ним покончить, арестовали, сослали в лагерный пункт Вторая речка под Владивостоком, где Мандельштам умер от тифа.

Печатать его в СССР долго не рисковали, но печатали за границей, а всякие читающие барышни (и не только) распространяли его без оглядки. Кстати, у меня в кабинете живет самиздатовская версия – машинописная. Если хотите, можно показать, как это выглядело. Рукописи тоже есть, но это не так интересно.

Д/З. Выучить наизусть, к примеру, «Бессонница. Гомер. Тугие паруса». Хотя для этого придется выдать им листы, а они забудут их потом дома. Оптимальный вариант – успеть продиктовать, чтобы они своей рукою записали – тогда поймут.

 

Урок 2. Разбор стихов

Раздаем листы с текстами, читаем и разбираем сначала те, что для ЕГЭ.

«Notre Dame». Хорошо бы на доску картинку этого собора – в профиль. Изображение снимает половину вопросов. Стихи о творчестве, о том, что прекрасное создается из борьбы с недоброй тяжестью материала. Про ребра и бездействующий таран надо просто объяснить: свод держится не сам собой, не силой «мышц». Присутствуют также контрасты между тяжестью и невесомостью, мощью и робостью – то есть антитезы, с помощью которых автор пытается передать двойственное ощущение, вызванное готикой. Насчет римского судии – историческая правда: Галлия – римская провинция. Видна одна из главных черт автора – он живет в культуре и истории, как дома. И вне культуры не может существовать, как в безвоздушном космосе.

«Бессонница. Гомер. Тугие паруса». Тут надо читать, комментировать и объяснять метафоры. 1) Список кораблей – глава из «Илиады», где в самом деле перечислено, кто сколько кораблей снарядил в поход на Трою, и какие герои на них плыли. Сначала это слишком монотонно, потом завораживает, но может и усыпить. 2) Корабли превращаются в поезд журавлиный (вполне расхожий оборот) по сходству: паруса – крылья. 3) Божественная пена – из морской пены появилась Афродита, богиня любви. С этой пеной появляется тема любви, таким образом. И вслед за ней – Елена. Да там все прямым текстом сказано. 4) Встает вопрос о том, что движет миром – любовь, разумеется. Интересно, отчего это у героя бессонница? 5) Потрясающий финал, когда Гомер молчит, а море начинает говорить вместо него и с тяжким грохотом подходит к изголовью – намек на то, что ритм Гомера – это ритм морских волн. И на то, что сон и явь уже смешиваются в сознании героя, и море из книги оживает. Этому приему нет названия, но Мандельштам им пользуется часто: вначале вроде бы рассказывает о том, как все было в книгах, в стихах, в преданиях, а под конец преданье оживает и становится реальностью, причем как заново родившейся. Это очень здорово в «Черепахе». Иначе говоря, в Мире Мандельштама последовательно снимается грань между реальной жизнью и мирами, созданными культурой.

«За гремучую доблесть грядущих веков…»

Эх, может быть, сначала «Век» почитать?.. Первая строфа прозрачна, если разобраться: чтобы состоялось будущее, в настоящем придется пожертвовать собой. Потрясающая аллитерация. Очень высокий стиль, напоминание (чуть слышное) о германской мифологии (чаша на пире отцов, волк и волкодав – похоже, оттуда, но об этом говорить едва ли стоит: ассоциация недоказуема). Образ «век-волкодав» вполне современен – лагерные реалии. Волк героичен, но лирический герой такого героизма лишен. Стать шапкой в рукаве – скрыться, затеряться где-то в степях или в лесах. Далее антитеза: емкая картина кровавой действительности и мечта о первобытной красоте природы. Образ звезды – надежды и поэзии, еще существующей в мире. Это важно, что есть звезда, потому что в мире иной раз «нельзя дышать, и твердь кишит червями, и ни одна звезда не говорит» («Концерт на вокзале»). Кто тот равный, который может убить героя, – загадка. Природа? Мир? Человек? Время? И к кому он обращается: «Запихай меня лучше…»? К судьбе? Но век-волкодав точно не равный и убить поэта не может. Вернее – убить поэзию, наверно…

«Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» требует комментария. Рыбий жир фонарей расшифровать легко: отражение фонарей в черной воде каналов. Деготь и желток – к сплошному мраку добавляется немного солнца? А дальше – разъяснение: жить в Питере легально он не мог, но навещал знакомых и при первом стуке в дверь скрывался на черную лестницу. «Мертвецов голоса» народ трактует по-разному. И в прямом смысле: адреса, которые помнят голоса людей, которые там жили прежде. И в переносном: адреса, где живут люди, которые так же обречены, как и герой. Натяжка, но приемлемая. Кандалы цепочек дверных – очень емкая метафора, передающее всеобщую несвободу, закованность, чувство узника – даже в своей квартире.

«Батюшков» раньше тоже был в ЕГЭ, но его убрали из списка. Он тоже требует комментария: у Батюшкова есть проза «Записки московского жителя», на которую и ссылается Манедльштам. Кроме того, давно отмечено, что поэты начала ХХ века часто обращались через голову пушкинского великолепья к более ранним стихам, которые звучат косноязычно, зато очень искренне и иногда радуют неожиданными находками. Это Батюшков написал «Я берег покидал туманный Альбиона…». И еще – «О память сердца! Ты сильней//Рассудка памяти печальной». Это из объяснимых вещей; а в конце там не поддающаяся объяснениям формула русской лирики:

Наше мученье и наше богатство,

Косноязычный, с собой он принес

Шум стихотворства, и колокол братства,

И гармонический проливень слез.

О поэтике Мандельштама нас вряд ли попросят написать, потому что это выше разумения школьников (и проверяющих работы). Но что-то можно все-таки сказать.

Акмеизм. Дело тут не только в дружбе с Гумилевым и Ахматовой. Мандельштам, как и следует акмеисту, очень любит мир во всех его мелочах. Хотя, как мы тут уже говорили, для него «жизнь и поэзия – одно» (как говорил Жуковский), и он любую мелочь жизни преображает в красоту и радость («Человек бывает старым, а барашек – молодым…»). У акмеистов в основе всего лежит убедительная до осязаемости деталь – и тут Мандельштам мастер. Недаром он стал синдиком (мастером) Цеха поэтов, когда Гумилев ушел на войну.

Заумь. Этим обычно промышляет авангард. Мандельштам не авангардист уже хотя бы потому, что с превеликой любовью оживляет в своих стихах мировую культуру, с которой авангард пытается порвать. И красоту не отрицает. Но при этом мастерски пользуется ассоциативными ходами, создающими образ «в обход» прямолинейной логики. Он это делает без агрессивности и эпатажа – просто использует такой художественный язык. Для Мандельштама он предельно органичен, это нисколько не эксперимент и не рассудочные игры

Ассоциации – это действительно плоть всех его стихов. Уследить за ними нам непросто, потому что не хватает культуры: начитанности и «насмотренности» (как с готическим собором). Сам он писал о том, что стихи создаются прямо пучками ассоциаций, причем исходный образ он в итоге часто опускал, что не добавляет стихам примитивной «понятности». А культуре сказал, что это «школа быстрейших ассоциаций». Зачем они нужны? Затем, что связывают все, что ни есть на свете, в некое целое, где все «рифмуется» со всем, потому что имеет общую (музыкальную) первооснову:

Она еще не родилась,

Она и музыка, и слово,

А потому всего живого

Ненарушаемая связь.

Музыкальность. Мандельштам буквально «выпевал» свои стихи (сын пианистки…), не экспериментируя с размерами – на слух, по наитию. Размеры у него скорее традиционные для силлабо-тоники, а интонация своя – плавная и вся насквозь пронизанная музыкой, даже если он выговаривает что-то на вид почти прозаическое:

Золотистого меда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

«Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем», – и через плечо поглядела.

И за всем этим – скрытая радость, даже восторг перед миром, невзирая на то, что холодно, темно и власть отвратительна…

 

Что делать дальше? Можно читать и разбирать стихи всем вместе. А можно дать каждому по одному (на выбор или в принудительном порядке) и лист бумаги и потребовать написать работу в двух частях. Первая часть – свободная запись видений и ассоциаций, которое оно вызвало. Вторая – попытка объяснить устройство образов, как мы это делали с обязательной программой. Получается, конечно, не у всех (пришлю подборку), но тут важней попытка, чем результат.

Д/З – выучить наизусть еще что-то. Или «За гремучую доблесть…», или по выбору. Хотя мне сейчас в голову пришло совсем уж странное задание: переписать красиво пять, к примеру, стихотворений. Но едва ли 11 класс это поймет.