Joomla модули на http://joomla3x.ru и компоненты.

Урок 1. Иосиф Александрович Бродский. 1940 – 1996

Совершенно таинственная, на мой взгляд, фигура. То есть сам он по-человечески скорее симпатичен и понятен, стихи его – это стихи, кому-то ближе, кому-то дальше… Но вот все, что его окружает, выглядит странно до абсурда. Мне кажется, что сам Бродский воспринимал свой внешний мир примерно так же. Он четко обозначил свои «параметры»: еврей, русский поэт и английский эссеист. Нобелевский лауреат 1987 года за «всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии». Это ладно. Нобелевка к этому моменту уже, по-видимому, чистая политика. Но в 1986 году его книга эссе «Less Than One» признана лучшей литературно-критической книгой Америки. Кроме того, Бродский являлся также лауреатом стипендии Макартура, Национальной книжной премии и был избран Библиотекой Конгресса поэтом-лауреатом США. Право, не знаю, что это в их тамошних реалиях. Но, видимо, престижно, «круто» и вообще неплохо. И это уже не политика, а некоторое взаимопонимание с обществом. Может быть, он уже родился этаким… американцем? Совсем нездешним человеком. Эссе его я не читала (вот пришло в голову, что, может, надо бы почитать). Нобелевская его речь стоит того, чтоб процитировать:

{jcomments on}

 

Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко - и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, - оказаться внезапно на этой трибуне - большая неловкость и испытание…

Если искусство чему-то и учит (и художника - в первую голову), то именно частности человеческого существования…

Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание - всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживаюшего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее - хотя, возможно, и не счастливее.

Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что "красота спасет мир", или высказывание Мэтью Арнольда, что "нас спасет поэзия". Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно. Эстетическое чутье в человеке развивается весьма стремительно, ибо, даже не полностью отдавая себе отчет в том, чем он является и что ему на самом деле необходимо, человек, как правило, инстинктивно знает, что ему не нравится и что его не устраивает. В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель.

Язык, вкус и свобода – в самом деле очень актуальная в нашей жизни триада и до сих пор…

Родился Бродский в Питере. Отец был фотокорреспондентом (военным – потому что вскоре началась война), мать – бухгалтером, сестра матери – актрисой БДТ и Театра Комиссаржевской. В 1942-44 году мать с малышом были в эвакуации, потом вернулись. То что Бродский питерец, заметно, даже когда нет никаких улик. Какой-то сумрачны классицизм в основе его эстетики всегда угадывается.

Школу он не закончил, дотянул до 8 класса и бросил. Интересно, что его больше там допекало: общая стилистика или ненужные лично ему предметы? В неполные 16 лет (из-за второгодничества) стал искать себе место в мире, где места ему явно не было. Сначала поступил учеником фрезеровщика на завод «Арсенал». Потом мечтал стать подводником, но его не взяли в школу подводников. Потом вдруг надумал стать врачом и поступил работать в морг помощником прозектора при областной больнице – трупы анатомировал (какой ход мысли, а? не в школу за аттестатом, а прямо в морг). Ну, были еще классические для поэтов работы: истопник в котельной, матрос на маяке… Писать начал довольно поздно, не раньше, чем забросил школу. Жуткое это время, как представишь: еще не только ни шедевра не написано, а вообще не знаешь, что ты будешь делать. Но это будущее дело уже не дает жить, как все люди, выматывает душу ближним, да и самого терзает изнутри…

С 1957 года работает в геологических экспедициях (Белое море, Восточная Сибирь, Якутия). Как он это выдерживал, непонятно: в Якутии у него был нервный срыв из-за вынужденного безделья (оленей не было, чтобы передвигаться дальше), и его отправили домой по причине профнепригодности.

Все это неприкаянное время он много и беспорядочно читает: поэзия, философия, религия… Изучает своими силами два языка, которые кажутся нужными: английский и итальянский.

Только в 1959 Бродский наконец знакомится с людьми литературными: Евгением Райном, Анатолием Найманом, Владимиром Уфляндом, Булатом Окуджавой и Сергеем Довлатовым. О стиле этой «тусовки» рассказывает в своих воспоминаниях Лев Лосев (он тоже со временем вошел в круг Бродского и тоже стал известным а эмиграции автором). Они считали себя «футуристами» и мило эпатировали советских прохожих, укладываясь «отдохнуть» посреди Невского (кстати, прохожие реагировали добродушно); кто-то, конечно, непробудно пил, выражая этим поэтичность своей натуры, а в общем, если верить Лосеву, это была типичная молодежная тусовка, которая по молодости много о себе воображает, но мало делает… Иногда позволяет себе дикие выходки. К примеру, в 1960, оказавшись в результате очередной рабочей авантюры в Самарканде с членом этой компании Олегом Шахматовым, Бродский мог очень серьезно «влипнуть»: они пытались всучит какому-то заезжему американцу какую-то нецензурную рукопись и обсуждали вопрос, не угнать ли им из Самарканда самолет, чтобы удрать за границу. Угнать не решились, однако были арестованы, и Шахматов во всем покаялся… По счастью, подержав два дня в кутузке, их отпустили с миром. Ну, впрочем, люди это все талантливые и известные, по большей части состоявшиеся…

В 1960 случилось его первое публичное выступление со стихами во Дворце культуры им. Горького в компании с А. Кушнером, Г. Горбовским, В. Соснорой.

В 1961 Райн знакомит Бродского с Ахматовой. Это, по словам Бродского, резко ускорило его культурный рост, которого в противном случае могло и вовсе не случиться. Бродский честно признавал себя в те годы дикарем и невеждой. Тем не менее, Ахматова его приняла, как и еще кое-какую молодежь (Найман воспоминания о ней потом написал…). Бродский писал потом: «Она просто многому нас научила. Смирению, например. Я думаю… что во многом именно ей я обязан лучшими своими человеческими качествами. Если бы не она, потребовалось бы больше времени для их развития, если б они вообще появились».

У нее Бродский познакомился с людьми, причастными к большой литературе, – Н.Я. Мандельштам, Л.К. Чуковской. И там же повстречался со своей роковой женщиной – художницей Мариной (или Марианной?) Басмановой. Лосев вспоминает об этакой богемной девочке, талантливой, капризной, избалованной, вечно задерживавшей работы, которые надо было сдать в срок, но, разумеется, очаровательной. На что он в эти годы существовал – трудно себе представить. Но почему-то это нищенское существование кого-то очень раздражало, и Бродского начали травить.

В 1963 году в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень», подписанная Лернером, Медведевым и Иониным. В статье Бродский клеймился за «паразитический образ жизни». Там были и цитаты, причем перевранные, дико скомпонованные и отчасти даже не его. В 1964 там же напечатали статью с призывами наказать «тунеядца Бродского» - подборка писем каких-то «трудящихся». Что-то в этом все-таки есть нереальное, ненормальное даже для советского абсурда. Никакой политики в стихах Бродского не было – ранняя лирика у него вообще абстрактна до предела и не пойми про что. А забулдыг в стране всегда хватало, и вряд ли властям интересно было заниматься каким-то неведомым начинающим поэтом. Какая-то личная зависть? Предчувствие чужого успеха, с которым захотелось заранее расправиться?

13 февраля 1964 года Бродского арестовали по обвинению в тунеядстве. 14 февраля у него случился в камере первый сердечный приступ. Тогда у Бродского случился первый сердечный приступ. Он так и жил потом со стенокардией и если и не с прямым риском умереть в любое мгновение (сердечники обычно все-таки умеют управляться со своими проблемами), то с тяжким смертным ужасом, который сопровождает эту болезнь. Курить, правда, не бросил.

Суд этот наделал много шума: его сумела застенографировать писательница Фрида Вигдорова, и во всем мире потом с возмущением читали этот диалог:

 

Судья: Ваш трудовой стаж?

Бродский: Примерно…

Судья: Нас не интересует «примерно»!

Бродский: Пять лет.

Судья: Где вы работали?

Бродский: На заводе. В геологических партиях…

Судья: Сколько вы работали на заводе?

Бродский: Год.

Судья: Кем?

Бродский: Фрезеровщиком.

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт, поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?

Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья: А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал… я не думал, что это даётся образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это… (растерянно) от Бога…

Судья: У вас есть ходатайства к суду?

Бродский: Я хотел бы знать: за что меня арестовали?

Судья: Это вопрос, а не ходатайство.

Бродский: Тогда у меня нет ходатайства.

Считается, что именно с защиты Бродского у нас началось правозащитное движение. И опять возникают какие-то странные вопросы: ну мало ли вопиющих беззаконий и диких преследований было в СССР? Почему вдруг все воспылали таким вниманием к молодому неизвестному поэту? Та же Ахматова (со знанием дела) заметила: какую биографию делают нашему рыжему! (ну потому что без биографии поэт не состоится).

Бродского признали виновным и выслали в деревню в Архангельскую область – на 5 лет для принудительного труда. Сам он, когда его потом расспрашивали, отмахивался, говорил, что незачем драматизировать, что его больше волновал разрыв с Басмановой, чем суд. И что вообще годы в деревне были счастливейшими в его жизни. В 1964 году Марина Басманова сменила гнев на милость, приехала туда к поэту, осталась. В 1967 у них родился сын Андрей (Басманов – чтоб не гнали за фамилию), который сохранил с отцом хорошие отношения и – единственный из близких – смог навестить по ту сторону океана. И вообще Бродский был счастлив, потому что открыл для себя поэта У. Одена.

Тем временем у нас все же была какая-никакая оттепель (что, кстати, тоже странно: ну уж в оттепель-то с какой стати было набрасываться на тихого и очень «частного» поэта?), и общественность за Бродского довольно громко заступилась. Письма в его защиту написали люди самые именитые: Д. Д. Шостакович, С. Я. Маршак, К. И. Чуковский, К. Г. Паустовский, А. Т. Твардовский, Ю. П. Герман. Потоми международная общественность подключилась в лице Ж.-П. Сартра, и через полтора года Бродского выпустили из деревни. В сентябре 1965 года Бродский по рекомендации Чуковского и Бориса Вахтина был принят в профгруппу писателей при Ленинградском отделении Союза писателей СССР, что позволило в дальнейшем избежать обвинения в тунеядстве, как пишут биографы. Однако его отношения с властью были испорчены безнадежно, потому что в том же 1965 году, потому что подборка его стихов и стенограмма суда были опубликованы в альманахе «Воздушные пути-IV» (Нью-Йорк). Зачем оно было нужно Америке, в общем, понятно: холодная ж война, надо ваять образ врага… Самому Бродскому все это было совсем неинтересно. Наши власти терпели, но однажды не выдержали, вызвали Бродского в ленинградский ОВИР и предложили убираться – или его отправят в психбольницу. Его уже укладывали, это было страшно, и он уехал. Оставил здесь родителей и Марину Басманову с сыном…

И опять загадки. Чего ждали семь лет? Почему именно в 1972 бросились высылать? Кто-то предполагает: накануне визита президента Никсона, чтоб воду не мутили всякие правозащитники. Или сыграли свою роль выходки Солженицына, которого выслали, впрочем, только через пару лет?..

Выслали Бродского в Вену. Там его встретили с распростертыми объятьями, представили его любимому Уинстону Одену, познакомили с Исайей Берлином (тем самым, который наносил визит Ахматовой в послевоенном Ленинграде). И жизнь его как-то очень быстро устроилась. Об этом пишут так:

«Через месяц после этого начал работать в должности приглашённого профессора на кафедре славистики Мичиганского университета в Энн-Арборе: преподавал историю русской литературы, русской поэзии XX века, теорию стиха. В 1981 году переехал в Нью-Йорк. Не окончивший даже школы Бродский работал в общей сложности в шести американских и британских университетах, в том числе в Колумбийском и в Нью-Йоркском. Продолжая писать на английском языке, «чтобы быть ближе (…) к Одену», получил широкое признание в научных и литературных кругах США и Великобритании, удостоен Ордена Почётного легиона во Франции. Занимался литературными переводами на русский (в частности, перевёл пьесу Тома Стоппарда «Розенкранц и Гильденстерн мертвы») и на английский — стихи В. В. Набокова». Потом последовали разные премии, включая Нобелевскую… «Часть Нобелевской премии Бродский выделил на создание ресторана «Русский самовар», ставшего одним из центров русской культуры в Нью-Йорке».

То, что он смог преподавать в американских университетах, не окончив здесь и средней школы, в данном случае не говорит в пользу наших школ. Гуманитарное образование на Западе совсем другое, его Бродский освоил сам, видимо, очень глубоко.

Однако была одна незаживающая рана. Его больше ни разу не впустили в СССР – даже на похороны родителей. И родителям отказали в праве навестить сына, даже когда тому делали операцию на открытом сердце и очень рекомендовали, чтобы мать приехала и побыла с ним рядом. И опять непонятно: почему такая дикая жестокость? Ведь это были старики, простые, в общем, люди. Уж мать могли бы отпустить… Как будто мстили? Но тут можно хотя бы думать, что мстили за такой громкий успех.

Другая рана – от потерянной любви – в конце концов все-таки затянулась. Были какие-то романы, а в 1990 Бродский женился на русско-итальянской переводчице Марии Соцциани. У них родилась дочка. Умер он неожиданно, от инфаркта, в своем кабинете, собираясь наутро отправится на очередную лекцию.

С похоронами вышла история довольно дикая. Пожалуй, лучше процитировать Википедию: такое трудно пересказывать.

 

«Присланное телеграммой предложение депутата Государственной Думы РФ Г. В. Старовойтовой похоронить великого поэта в Петербурге на Васильевском острове было семьёй отвергнуто — Бродский не хотел возвращаться на родину, кроме этого Бродский не любил своё юношеское стихотворение со строками «На Васильевский остров я приду умирать…».

За две недели до своей смерти Бродский купил себе место в небольшой часовне на нью-йоркском кладбище по соседству с Бродвеем (именно такой была его последняя воля). После этого он составил достаточно подробное завещание. Был также составлен список людей, которым были отправлены письма, в которых Бродский просил получателя письма дать подписку в том, что до 2020 года получатель не будет рассказывать о Бродском, как о человеке и не будет обсуждать его частную жизнь; о Бродском-поэте говорить не возбранялось.

31 января 1996 года состоялись похороны поэта в Нью-Йорке. Отпевание проходило в Епископальной приходской церкви в Бруклин Хайтс. Поминки состоялись в Русском самоваре. Поминовение на сороковой день проходило в соборе Св. Иоанна Богослова на Манхэттене.

После смерти Бродского в журнале Нью-Йоркер появилась статья, в которой между прочим была высказана мысль о перезахоронении Бродского в Венеции, которую он безумно любил. Вдова Бродского Мария, по национальности итальянка, поддержала эту идею. Вероника Шильц и Бенедетта Кравери договорились с властями Венеции о месте на старинном кладбище Венеции на острове Сан-Микеле. Желание быть похороненным именно на Сан-Микеле встречается и в шуточном послании Бродского 1974 года Андрею Сергееву:

«Хотя бесчувственному телу

равно повсюду истлевать,

лишенное родимой глины,

оно в аллювии долины

ломбардской гнить не прочь. Понеже

свой континент и черви те же.

Стравинский спит на Сан-Микеле…»

21 июня 1997 года на кладбище Сан-Микеле в Венеции хоронили Иосифа Бродского. Гроб с останками поэта был доставлен в Венецию самолетом. Во время перелёта гроб открылся. Когда гроб грузили в катафалк, он преломился. После этого гроб с телом на гондолах доставили на Остров Мёртвых. Первоначально тело планировли похоронить на русской половине кладбища между могилами Стравинского и Дягилева. Однако Русская Православная Церковь в Венеции не дала на это разрешение, потому что Бродский не был православным. Также отказали в погребении и католическое духовенство. Два часа шли переговоры с кладбищенским и церковным начальством. В результате решили похоронить тело в протестанской части кладбища, в ногах у могилы Эзры Паунда — Паунда, как человека и антисемита Бродский не любил. Когда начали копать могилу выяснилось, что в этом месте уже есть чьи-то останки и хоронить невозможно… Наконец для тела в новом гробу нашли место около стены, положили в ноги бутылку его любимого виски и пачку любимых сигарет, захоронили практически на поверхности, едва присыпав землей. Потом в головах поставили крест, который позднее заменили на каменную стелу.

Президент России Б. Н. Ельцин отправил на похороны Бродского огромное количество жёлтых роз, которые Михаил Барышников с компанией перенес на могилу Эзры Паунда. Ни одного цветка от российской власти на могиле Бродского не было…»

Опять набор странностей, у которых должна бы быть какая-то понятная изнанка, но то ли ее нет, то ли кто-то до сих пор не дает разглашать…

 

О стихах Бродского существуют такое обобщенное мнение:

- Он укоренен в культуре, русской и мировой, как Ахматова и Мандельштам (у которых этому учился); заметнее всего в его стихах античность, много английских тем.

- Поэзия у него жесткая, эмоции скрыты, хотя они есть, и их скрытое присутствие «держит» читателя.

- Есть даже пафос, но он тоже скрыт.

- Часто стихи становятся «герметичными», то есть понятными и интересными одному автору.

- Религиозные темы у него важны, но решение их неоднозначно: образность христианская, смысл – едва ли. Очень силен страх смерти, представить же Бога автор себе явно не решается.

- Изображая мир и человека, пытается достичь объективности, взгляда со стороны на то и на другое. Взгляд «постороннего», который на самом деле совсем не посторонний.

- Поэт он все-таки именно русский, не только по реминисценциям, но и по глубокой привязанности к этой земле и традиции. Выброшенный, но не чужой…

 

Теперь о конкретных стихах. Подборка прихотливая, конечно. Можно сделать другую, но пока прокомментирую эту.

1. «Ни страны, ни погоста…» - редкий случай сентиментального Бродского. Сам он, как говорят, эти стихи не любил, но уж что сказал – сказал. И народ запомнил. Дату написания я не смогла найти, но явно влюбленное стихотворение.

2. «Пилигримов» народ распевал с упоением. Это еще совсем простой и понятный Бродский (совсем ведь детские стихи), и хорошо видна его ранняя поэтика: предельная абстрактность, броские антитезы, присутствие «всемирных» культурных аллюзий. Задевала в этих стихах строфа про то, что мир останется «может быть, постижимым, но все-таки бесконечным». Эта бесконечность мира – единственная надежда для тех, кто заперт в клетке государства, нацеленного на мировое господство и подчинение всех и всего своей идеологии.

3. «В деревне Бог живет не по углам…» - стихи из ссылки. Едва ли религиозные, хотя… Если даже атеист видит, как вся деревенская жизнь пронизана присутствием какой-то высшей не то защиты, не то утешения… Хотя больше всего это похоже не пушкинского «Домового». Поэтика – предельно ясное, прозрачное, точные детали, мягкий юмор, парадоксальная развязка.

4. «В Рождество все немного волхвы…» - скорее политические стихи, чем религиозные. Главное здесь – строки «Знал бы Ирод, что чем он сильней, тем верней, неизбежнее чудо». Очень много деталей, описывающий советский предновогодний быт. Но вот присутствие Бога совсем неочевидно. Скорее (как кто-то выудил у автора в интервью) этот новогодне-рождественский праздник кажется ему утешительным, потому что говорит о неостановимом ходе времени. Но в то же время автор признавался, что однажды, году в 1963, вырезал себе из чешского журнала репродукцию с какого-то «Поклонения волхвов» и впервые написал стихи о Рождестве, а потом старался писать каждый год – как поздравительную открыточку.

5. «На смерть Жукова» надо было в 9 классе, конечно, смотреть, когда Державина проходили. Явственно соотносится с «Снигирем», Жуков сопоставляется с Суворовым. Вообще сказать о нем доброе слово в эмиграции – акт мужества, потому что его не любили, как государственника. А стихи подчеркнуто «имперские» и подчеркнуто народные («прахоря» надо перевести – это сапоги). Интересно, что прощание с Жуковым на самом деле проходило совсем не так великолепно: его и мертвого начальство опасалось. Но детали так подобраны, что остается полная иллюзия, что пишет очевидец. Центральная мысль – о том, что брали чужие столицы, но возвращались со страхом в свою. Вообще внутренний «антитоталитаризм» у Бродского никогда не уходит.

6. «Ниоткуда с любовью» - надо просто читать и расшифровывать. Сама формула, отталкивающаяся от английского клише, стала очень цитируемой. Но вообще стихи о страшной тоске по родине и по любимой. Насчет мартобря (если не узнают Гоголя) укоряю, что даже японский писатель Х. Мураками шутит в своем популярном романе, что вот жил бы в России, стал бы каким-нибудь мартобристом – и читатели понимают шутку!

7. «Письма римскому другу» с цензурными купюрами (ради пристойности) – на мой взгляд, лучшее, что у него вообще написано. Сопоставление двух империй – Римской и Российской – это еще с пушкинских времен используемый прием, обросший смыслами и голосами. Здесь автору важнее создать иллюзию именно подлинного Рима, потому что политические аллюзии никто и так не пропустит. И глухая провинция у моря (опять привет Пушкину, сосланному на юг). Образ героя – стоика и циника. И совсем хорошо – смена планов в конце, когда мир остается, а герой исчезает, и уже неизвестно, чьими глазами мы видим последний пейзаж. Это и правда очень сильный ход.

Вообще лично мне больше нравится Бродский понятный и отточенный. Расшифровать-то можно всякое, но не всегда хочется…