nachodki.ru интернет-магазин

Урок 1. В.В. Маяковский (1893 – 1930). Биография и знакомство

Список произведений для ЕГЭ{jcomments on}

А вы могли бы?

Послушайте!

Скрипка и немножко нервно

Нате!

Хорошее отношение к лошадям

Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче

Лиличка!

Дешевая распродажа

Письмо Татьяне Яковлевой

Юбилейное

Прозаседавшиеся

Облако в штанах (поэма)

Вначале говорю суровым голосом: нравится вам или нет, но Маяковский – единственный авангардист, которого мы пристально изучаем, а потому прошу внимания. Хотя в душе почти уверена, что он им очень даже понравится (но об этом можно пока не говорить). Рассказываю как-то вперемешку с чтением стихов, скороговоркой, потому что биография у него странная и непонятная местами. Раньше читала отрывки из его автобиографии «Я сам», но перестала: не верю.

Итак, родился он в Грузии, в селе Багдади. Отец его работал лесничим – это довольно серьезная должность: чиновник, отвечающий за состояние казенных лесов на довольно большой территории (не путать с рядовым лесником-обходчиком). Человек был хороший – судя по тому, что, когда Багдади переименовали в Маяковский, местные старики были уверены, что это в честь отца – честного и справедливого. Детство, судя по всему, было вольным и счастливым. В том же дворе, где они жили, вино давили, например, и виноград туда свозили арбами… В стихах оно отразилось несколькими «художественными особенностями». 1) Устойчивая антитеза «тепло-холод» проходит, что называется, через все творчество. Поэма «Хорошо!» на ней построена (с простеньким метафорическим переходом: душевное тепло - реальный холод). Холод же Маяковский ненавидел до такой степени, что написал про Россию: «Я не твой, снеговая уродина!» (так и называется – «Россия»). Говорят, вечно ходил тут простуженный. 2) Пейзаж у Маяковского не то чтобы отсутствует, но мы его как пейзаж даже не воспринимаем: горы и небо. Иногда море. «Там, за горами горя, солнечный край непочатый…» («Левый марш»). Если ему надо описать коммунистический рай, то это делается кратчайшим образом: «Надо мной небо – синий шелк!// Никогда не было так хорошо!» Есть у него, правда, еще одна формула этого рая, очень актуальная до сих пор:

Коммуна – это место, где исчезнут чиновники

И где будет много стихов и песен. (?????????????? – надо уточнить, откуда оно)

Отец умер, когда Володичке было 13 лет (1906). Несчастный случай – заражение крови (укололся иголкой, сшивая бумаги). И это, вероятно, было злым роковым событием. Остались мать и две старшие сестры (были еще братья, но умерли в младенчестве). Все одаренные (сестры учились в Москве на художниц), но матери не хватало сил справиться с этаким ребенком, а сестры - по молодости – не помогли, а пуще навредили. Семейство жило в Кутаиси, где сын в гимназии учился. Но тут началась революция 1905 года. Сестры понавезли из Москвы листовок и рассказов про баррикады и бои. У братика пропала всякая охота учиться – захотелось ходить на демонстрации, протестовать и проч. В своих воспоминаниях он всячески подчеркивает эту врожденную революционность, антиклерикальность и т.п. Сначала хвастался тем, что не понимал по-церковнославянски и слово «око» перевел с грузинского; потом – что читал под партой «Антидюринга» Энгельса и был в итоге выгнан из гимназии из 5-го класса. (Впрочем, это по его воспоминаниям получается, что выгнали за социализм, а по бумагам – что за неуплату). Трудно себе сейчас представить, чтобы кто-то мог добровольно, да еще взахлеб читать это произведение, но, видно, чем-то оно зажигало… В любом случае мальчик развивался слишком бурно. Он и физически выглядел старше своих лет, и сам себя считал вполне взрослым, будучи настоящим трудным подростком в переходном возрасте.

Семья перебралась в Москву в 1906 году, после похорон отца, В.В. еще поучился тут в 5-й гимназии (она же школа №91 – поразительное открытие), но был отчислен в 1908 году. Семья бедствовала, перебивалась каким-то фигурным выпиливанием, раскрашиванием пасхальных сувениров и т.п. Несчастный растущий мальчишка все время голодал. В том же 1908 он вступил в РСДРП и за два года был трижды арестован: за связь с подпольной типографией (отпустили по малолетству), за связь с анархистами (недоказанную) и за организацию побега из женской тюрьмы (шил одежду для беглянок). Последнее обвинение стоило ему 11 месяцев заключения в Бутырке (1909), причем 9 из них – в одиночке. Сам был виноват: его выбрали старостой камеры (этакого мальчишку-переростка! Додумались! Ну и что, что «горлан и главарь» - ума-то нет). Он тут же взбаламутил камеру, стал подбивать на разные выходки. Выведут их на прогулку – а обратно загнать не могут. Но хоть времена были гуманные, а все-таки в тюрьме не шутили: посадили главаря в одиночку. Кстати, ему пошло на пользу, да еще как. В страшной царской тюрьме разрешалось носить заключенному книги – возами, и он стал читать и учиться. Начал писать стихи, хотя потом об этих опытах отзывался неодобрительно и похвалил надзирателей: молодцы, что на выходе отобрали, а то бы еще сдуру напечатал, испортил бы себе репутацию. Его выпустили за недоказанностью обвинений.

Больше революционной деятельностью Маяковский не занимался. Богемная подружка Евгения Ланге подсказала ему, что в Московское училище живописи, ваяния и зодчества можно поступить без бумажки о политической благонадежности. И он поступил, потому что был хорошим рисовальщиком и мыслил себя, видимо, художником. И познакомился там с Давидом Бурлюком, который отличался крайне левыми взглядами в искусстве (подружились они на почве неприятия классической музыкальной традиции), но имел живого отца (управляющего имением в Гилее – то есть в Тавриде), который снабжал своих отпрысков какими-то средствами. И вроде бы Бурлюк, чтобы стимулировать творчество Маяковского, стал платить ему за каждую строчку. А кроме того, представлял его своим знакомым как поэта, а потом шепотом убеждал: пишите, мол, пишите, а то ставите меня в неловкое положение.

Футуристический дебют Маяковского – это 1912 год. Первое выступление было в «Бродячей собаке», потом публикации в многочисленных манифестах футуристов и отдельно. Можно в этом месте почитать что-нибудь раннее: «А вы могли бы?», «В парикмахерской», «Гимн судье» - если еще ничего не читали по поводу футуристов. В 1914 Бурлюка и Маяковского исключили из училища за публичные выступления. 1915 год – знакомство с Бриками (Осип Максимович и Лилия Юрьевна). Это была роковая встреча: всю оставшуюся жизнь Маяковский был как прикован к Лиле Брик. Ну и муж ее всегда был тут же, оставался то ли другом, то ли ближайшим сотрудником, то ли чем-то очень жутким и уж точно – двусмысленным. Они вместе выезжали за границу (когда вообще-то мало кому удавалось выезжать), если же ехал один Маяковский, ему составляли список шмоток, которые надо привезти из Парижа модной женщине. При этом все его стихи про Париж, любовь и проч. всегда намекают на какую-то борьбу с мещанством и красивыи жакетками. То ли его достали эти просьбы, то ли пытался отвести подозрение в мещанстве от своей любимой… но это было уже позже, в советские времена. Кстати, автомобильчик однажды привез, и Лиля Юрьевна была второй дамой, водившей машину в Москве (кто была первая – не знаю, Рейснер?). Чем вообще занималась Л.Ю. – сложный вопрос. Ее сестра – Элиза Триоле – книжки писала (она их и познакомила), а Лиля вроде как в кино снималась. Но никаких фильмов с нею не сохранилось. А вот сам Маяковский писал сценарии и снимался, и его ленты сохранились, их можно посмотреть в музее. Самая знаменитая называется «Барышня и хулиган». Свою трагедию «Владимир Маяковский» он сыграл на сцене, между прочим. Когда его спрашивали, ну почему у него такая страсть к этой Лиличке, за что ее любить-то, Маяковский отвечал, что она все делает красиво. Даже ест. И ничего некрасивого никогда не делает.

В 1914 году началась война. Маяковский сначала даже добровольцем хотел записаться, но его не взяли по здоровью. Но потом он все-таки был мобилизован, учился в Учебной автомобильной школе, куда его пристроили по протекции М. Горького (в это время он уже на фронт не рвался; наоборот, писал антивоенные стихи и поэму «Война и мир»). Получил там награду «за усердие» и после февральской революции начальника этой школы (который его наградил) рьяно арестовал. Но вообще пытался избавиться от службы и добился своего. Пока был в учебке, печататься не имел права. Выручил О. Брик: сам заплатил за поэмы «Облако в штанах» и «Флейта-позвоночник» и потом их издал. «Флейта-позвоночник» - про мучительную любовь, кстати говоря.

Версты улиц взмахами шагов мну.

Куда я пойду, этот ад тая?

Какому небесному Гофману

Выдумалась ты, проклятая?

Начало там очень эффектное:

За всех вас, которые нравились и нравятся,

Хранимых иконами у души в пещере,

Как чашу вина в застольной здравице,

Подъемлю стихами наполненный череп.

«Облако в штанах» М. писал, живя на даче у Чуковского: выхаживал по берегу Финского залива, мыча и размахивая руками. Потом записывал на папиросных коробках. Хотя Чуковскому при первой встрече тоже нахамил. Тот был известным критиком, подошел к М. (в бильярдной?) и стал рассказывать, какой у него замечательный талант. А тот его отправил к какому-то толстому посетителю этого заведения: мол, вон папаша девушки, которая мне нравится, скажите ему это – он не верит. Но добрый Чуковский зла не держал. Познакомил с Репиным. Тот пришел в восторг от красоты юного Маяковского (можно показать раннюю фотографию – убедительно) и сказал, что хочет его писать. М. согласился и на следующий день пришел позировать, обрившись наголо. Репин расстроился, раздумал его писать. А М. в ответ нарисовал его карандашом – легко, изящно и похоже. Где-то в бумагах Чуковского этот набросок публиковался, но не могу уже давно найти, к сожалению. Репин тоже не стал обижаться и оценил глаз и точную руку коллеги. Можно еще рассказать про знаменитую желтую кофту – эпатажный наряд для выступлений (чем больше бант, тем больше успех – усмехался М., а бант он изначально позаимствовал у сестры). Про скандальные гастроли футуристов, про то, что М. выбрали даже королем поэтов. Один раз. Обычно-то выбирали Северянина. Блока и других классом повыше не выбирали.

 

Потом началась Октябрьская революция и новая эпоха. Маяковский ее принял всей душой (как давно ожидаемое изменение мира) и до конца жизни честно ей служил. Вот тут, наверно, можно взять паузу в биографии и сказать, что Маяковский действительно делится на «до» и «после». «До» он писал немного, медленно, мучительно и истово, искал свое и делал вещи «штучные», причем держался, конечно, нагло, но за этим, как теперь кажется, крылась некоторая неуверенность: а я действительно поэт? И у меня правда что-то получается? Хотя его все привечали, гладили по головке и убеждали, что он гений. «После» он сам себя назначил главным советским поэтом, без которого прекрасное будущее не настанет. Имеет смысл показать «Приказ по армии искусства»:

Все совдепы не сдвинут армий,

Если марш не дадут музыканты.

Эту идею он втолковывал советским начальникам все оставшиеся годы своей жизни, вплоть до вступления в «Во весь голос». Но убедительнее всего на мой вкус, именно этот первый «Приказ»:

Книгой времени тысячелистой

Революции дни не воспеты.

На улицу, футуристы,

Барабанщики и поэты!

Сам он воспел революцию, во-первых, знаменитым двустишьем:

Ешь ананасы и рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй!

Чуть позже написал два марша: «Левый марш» и «Наш марш». «Левый» очень знаменит, Маяковский все время его читал: то матросам, то солдатам, то вообще… Ну, «клячу истории загоним» - энергично звучит. Но мне «Наш марш» кажется гораздо интереснее, хотя для матросов, конечно, он не годился по своей образной сложности. На эти стихи – редчайший для Маяковского случай – написана музыка. Очень красивая: «Наш марш» Свиридов написал, а «Левый» - Эрнст Буш. В «Нашем марше» много чего исключительного. Например, там есть настоящий пейзаж: «Зеленью ляг, луг». Есть откровенно сформулированная мечта попасть живьем на небо. Но больше всего изумляет тут припевчик:

Дней бык пег,

Медленна лет арба,

Наш бог – бег,

Сердце – наш барабан.

Если б кто другой проговорился, что дни – это быки, то все нормально. Образ древний, еще спутники Одиссея съели быков Гелиоса, и он похитил у них день возвращения на родину. Тот же Тарковский даже лучше написал про время:

Пока быки бредут, как боги,

Боками трутся по дороге

И жвачку времени жуют.

Но Маяковский ведь все древние образы и мифы жаждал изничтожить, сбросить с парохода современности и т.п. И так рьяно создавал образ своего лирического героя- неуча, ничего не знающего о мировой культуре, что как-то ему веришь. И вдруг на радостях проговорился… Но это мои личные пристрастия, рассказывать о них необязательно.

Третье стихотворение, в котором отразилась радость Маяковского по поводу революции, - это «Хорошее отношение к лошадям». Суть его в преодолении одиночества. Вроде бы то же самое, что «Скрипка и немножко нежно», но там нет такого жизнеутверждающего финала:

И все ей казалось – она жеребенок,

И стоило жить, и работать стоило.

Звучит фанфарно, но оказалось – все честно. Маяковский, заявив: «Моя революция», - засучил рукава и стал на нее работать. Написал «Советскую азбуку», сам ее перенес на типографский камень (знал ведь технику гравюры), сам прокрутил ротор печатной машины (электричества-то не было) и потом вручную ее раскрасил:

 

Корове трудно бегать быстро.

Керенский был премьер-министром.

Милкой мне в подарок бурка и носки подарены,

Мчит Юденич с Петербурга, как наскипидаренный.

Потом взялся за Окна РОСТА. Тут надо объяснить, что РОСТА – это Российское телеграфное агентство, которое в окне Главпочтамта вывешивала сводки с фронтов Гражданской войны. А Маяковский превращал эти сводки вот в такие же примерно стишки и большие яркие плакаты, которые делали эти сводки в агитацией. Про то, во что вылились попытки футуристов стать главными художниками революции, уже, наверно, рассказывалось. Маяковскому тогда тоже досталось. Он написал поэму «150 миллионов», про которую Ленин резолюцию написал: нельзя ли сделать так, чтобы этих футуристов печатали пореже и тиражами поменьше… Маяковский как-то пережил, продолжал работать «агитатором, горланом, главарем», хотя главарем в этой банде он никогда не был. Был маленьким колесиком, которое использовали, но тщательно старались, чтобы оно не ощущало себя главным.

Главными стали сначала организация «Пролеткульт» (но ее тоже Ленин разогнал за махровое и агрессивное невежество), а потом – РАПП (Российская ассоциация пролетарских поэтов), которая позже превратилась в ВАПП (Всероссийская ассоциация пролетарских писателей). Эта ассоциация издавала журнал «На боевом посту», в одном из номеров которого изобразила древо советской литературы. В центре был ствол – это сами пролетарские писатели. По бокам – левые попутчики и правые попутчики (крестьянские поэты, например). А вниз, как опавшие листья, лежали «живые трупы» вроде Ахматовой. Так вот, Маяковский в этой картине мира оказывался «левым попутчиком» (на что и рычал в стихотворении «Город»: «Но кому я (та-та) попутчик? Ни души не шагает рядом». Приняв такое положение вещей, он стал издавать журнал «ЛЕФ» (левый фронт искусств), ориентируясь, разумеется, на звучащую речь и намекая на то, что сам-то он лев, а вот другие кто?.. И в этом журнале активно сотрудничал (редактировал, корректировал и генерировал идеи) О.М. Брик, который как раз и изобрел теорию «социального заказа».

По сути своей теория вполне вписывается в главную установку авангарда: форма – все, содержание – ничто. Ее ведь можно понимать довольно широко: кто-то настаивает на отсутствии содержания, а кому-то довольно и того, что содержательная сторона произведения художнику может быть просто безразлична. Ну или не от него она зависит. Для этого есть партия и руководящие товарищи, которые определяют соответствующий текущему моменту «социальный заказ»: про что сейчас надо писать, чтобы вправить массам мозги. А уж автор использует для оркестровки темы всю свою техническую изощренность. «Вот я считаюсь неплохим поэтом: могу наглядно доказать, что капитализм – большое зло» (неточная цитата, извините, из стихотворения «Весенний вопрос»). Маяковский подробно излагает эту теорию в статье «Как делать стихи?» и в пример приводит частушку про бурку и носки: вот, мол, как сильно действует неожиданная рифма. Маяковский вообще очень заботился об оригинальности своих рифм. Сочинил однажды панторифму (то есть полную, строка на строку; вот она, если еще не демонстрировали раньше):

Седеет к октябрю сова –

Се деют когти Брюсова.

При таком подходе производительность поэтического труда у Маяковского заметно увеличилась. Но шедевров в итоге оставалось не так уж много. Взять хоть поэмы: совершенно мастерски, виртуозно написаны и «Владимир Ильич Ленин», и «Хорошо!» Но кто их нынче станет читать? Хотя мне «Хорошо!» жалко: там есть замечательные фрагменты, и если время позволяет, я их показываю. Но «для себя» он написал поэму «Про это» (то есть про любовь – странный эвфемизм для дяденьки лет 30, изображающий из себя этакого грубияна). И другую – «Люблю», про то же. И там тоже есть, что процитировать. Но если время позволяет, лучше закончить разговор о биографии, а потом уже читать удачные стихи. Итак, Маяковский вроде бы признанный советский поэт, его отпускают погулять по Германии, Франции и даже по Америке. И в то же время регулярно потравливают, чтобы не забывался, не возносился слишком высоко. А он то брыкался, то оправдывался… И жизнь шла неустроенная и беспокойная. Про личную жизнь я лучше честно скопирую готовый текст, чтобы не пересказывать эту грустную историю.

Сначала про творческий путь.

В 1922—1924 годах Маяковский совершил несколько поездок за границу — Латвия, Франция, Германия; писал очерки и стихи о европейских впечатлениях: «Как работает республика демократическая?» (1922); «Париж (Разговорчики с Эйфелевой башней)» (1923) и ряд других. В 1925 году состоялось самое длительное его путешествие: поездка по Америке. Маяковский посетил Гавану, Мехико и в течение трёх месяцев выступал в различных городах США с чтением стихов и докладов. Позже были написаны стихи (сборник «Испания. — Океан. — Гавана. — Мексика. — Америка».) и очерк «Моё открытие Америки». В 1925—1928 годах он много ездил по Советскому Союзу, выступал в самых разных аудиториях. В эти годы поэт опубликовал такие произведения, как «Товарищу Нетте, пароходу и человеку» (1926); «По городам Союза» (1927); «Рассказ литейщика Ивана Козырева…» (1928).

В 1922—1926 годах активно сотрудничал с «Известиями», в 1926—1929 годах — с «Комсомольской правдой». Печатался в журналах: «Новый мир», «Молодая гвардия», «Огонёк», «Крокодил», «Красная нива» и др. Работал в агитке и рекламе, за что подвергался критике Б. Пастернака, В. Катаева, М. Светлова. В 1926—1927 годах написал девять киносценариев.

В 1927 году восстановил журнал ЛЕФ под названием «Новый ЛЕФ». Всего вышло 24 номера. Летом 1928 года Маяковский разочаровался в ЛЕФе и ушёл из организации и журнала. В этом же году он начал писать свою личную биографию «Я сам». С 8 октября по 8 декабря — поездка за границу, по маршруту Берлин Париж. В ноябре вышел в свет I и II том собрания сочинений.

Сатирические пьесы «Клоп» (1928) и «Баня» (1929) были поставлены В. Мейерхольдом. Сатира поэта, особенно «Баня», вызвала травлю со стороны рапповской критики. В 1929 году поэт организовал группу «РЕФ», но уже в феврале 1930 года ушёл из неё, вступив в РАПП.

Многие исследователи творческого развития Маяковского уподобляют его поэтическую жизнь пятиактному действу с прологом и эпилогом. Роль своего рода пролога в творческом пути поэта сыграла трагедия «Владимир Маяковский» (1913), первым актом стали поэмы «Облако в штанах» (1914—1915) и «Флейта-позвоночник» (1915), вторым актом — поэмы «Война и мир» (1915—1916) и «Человек» (1916—1917), третьим актом — пьеса «Мистерия-буфф» (первый вариант — 1918, второй — 1920—1921) и поэма «150 000 000» (1919—1920), четвёртым актом — поэмы «Люблю» (1922), «Про это» (1923) и «Владимир Ильич Ленин» (1924), пятым актом — поэма «Хорошо!» (1927) и пьесы «Клоп» (1928—1929) и «Баня» (1929—1930), эпилогом — первое и второе вступления в поэму «Во весь голос» (1928—1930) и предсмертное письмо поэта «Всем» (12 апреля 1930 года). Остальные произведения Маяковского, в том числе многочисленные стихотворения, тяготеют к тем или иным частям этой общей картины, основу которой составляют крупные произведения поэта.

В своих произведениях Маяковский был бескомпромиссен, поэтому и неудобен. В произведениях, написанных им в конце 1920-х годов, стали возникать трагические мотивы. Критики называли его лишь «попутчиком», а не «пролетарским писателем», каким он себя хотел видеть. В 1929 году он пытался провести выставку, посвящённую 20-летию его творчества, но ему всячески мешали[7].

Невозможно представить творчество Маяковского без женщины, которая на протяжении почти всей его «творческой карьеры», была его музой — без Лили Брик.

Маяковский и Лиля Брик познакомились в июле 1915 года, когда сестра Лили Эльза, с которой у поэта был роман, привела его в квартиру Бриков, Лили и её мужа Осипа. Маяковский читал свою не опубликованную ещё поэму «Облако в штанах» и тут же посвятил её Лиле Брик. Маяковский назвал этот день «радостнейшей датой». О. Брик через некоторое время издал поэму. Вскоре последовал бурный роман, нашедший отражение в поэмах «Флейта-позвоночник» (1915) и «Человек» (1916), стихотворениях «Ко всему» (1916) и «Лиличка!». Позднее О.Брик издал поэму «Флейта-позвоночник». Маяковский все свои произведения (кроме поэмы «Владимир Ильич Ленин») посвящал Лиле Брик; в 1928 году, с публикацией первого собрания сочинений, В. Маяковский посвятил ей и все произведения, созданные до их знакомства.

В 1918 году Лиля и Владимир снимались в киноленте «Закованная фильмой» по сценарию В. Маяковского. Фильм не разыскан, остались лишь фотографии и большой плакат, где нарисована Лиля, опутанная плёнкой.

С лета 1918 Маяковский и Брики жили совместно. Тогда же они окончательно перешли на большевистские политические позиции. Весной 1919 года все трое переехали в Москву и поначалу жили в коммуналке в Полуэктовом переулке. Маяковский и Л.Брик работали в «Окнах РОСТА», О.Брик некоторое время служил в ЧК и состоял в партии большевиков. В 1921 году удалось получить две комнаты в общей квартире в Водопьяном переулке, возле почтамта.

Маяковского с 1922 г. много печатали в «Известиях» и других крупнейших изданиях. С этого же года Маяковский и Брики часто и подолгу проживали за границей.

В 1922 году, Лиля опубликовала в рижской газете «Новый путь» большую статью о футуристах и Маяковском и устроила ему приглашение для выступлений. Они прожили 9 дней в отеле «Бельвю». К этому времени была закончена поэма «Люблю».

В конце 1922 года Л.Брик пережила длительный и серьёзный роман с руководителем Промбанка А.Краснощёковым. Этот роман едва не привёл к разрыву отношений с Маяковским. В конце 1922 года, по возвращении из Берлина, Л.Брик поставила Маяковскому ультиматум с требованием пересмотреть мировоззрение. Два месяца Маяковский и Брики жили отдельно. Эта история получила отражение в главном произведении Маяковского — поэме «Про это».

28 февраля 1923 кончался срок их разлуки, они решили уехать в Ленинград. В 1923 году, после «Про это», их жизнь в какой-то степени успокоилась.

Летом 1923 года Маяковский и Брики полетели в Германию. Это был один из первых полётов «Дерулюфта». Первые три недели они провели под Гёттингеном, потом отправились на север страны, на остров Нордерней, где отдыхали вместе с Виктором Шкловским и Романом Якобсоном. Из Лондона к ним приехала мать Лили Юрьевны.

В 1924 году в стихотворении «Юбилейное» Маяковский писал: «Я теперь свободен от любви и от плакатов», и ещё: «..вот и любви пришёл каюк, дорогой Владим Владимыч».

В 1925 г. в Нью-Йорке Маяковский познакомился с Элли Джонс, эмигранткой из России. У Элли родилась в 1926 году дочь Элен-Патриция.

В 1926 году Маяковский получил квартиру в Гендриковом переулке, где до 1930 они жили втроём — Володя, Лиля и Брик. Здесь еженедельно проходили собрания участников «ЛЕФ». Лиля Юрьевна, формально не числясь в сотрудниках, принимала деятельное участие в создании журнала.

В 1927 году выходит фильм «Третья Мещанская» («Любовь втроём») режиссёра Абрама Роома. Сценариста Виктора Шкловского упрекали в том, что он проявил бестактность по отношению к Маяковскому и Брикам, которых он хорошо знал и описал их «любовь втроём» в этом фильме.

В это же время Лиля Юрьевна занимается писательской и переводческой деятельностью (переводит с немецкого Гросса и Виттфогеля), а также издательскими делами Маяковского.

В 1927 году в 13-14 главах поэмы «Хорошо!» в последний раз в творчестве Маяковского возникает тема любви к Л.Брик.

Несмотря на длительные отношения с Лилей Брик, у Маяковского было немало романов «на стороне». Софья Шамардина, Наталья Брюханенко, от брака с которой отговорила Маяковского, Вероника Полонская, последняя пассия поэта — с ними Лиля Брик до конца своих дней сохранит дружеские отношения. В Париже Маяковский знакомится с русской эмигранткой Татьяной Яковлевой, в которую влюбляется и посвящает ей два стихотворения: «Письмо из Парижа о сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой» (опубликовано через 26 лет после смерти поэта, поскольку советский поэт не имел права влюбиться в эмигрантку). Вместе с Татьяной Владимир Владимирович выбирал Лиле в Париже подарок — автомобиль Рено. Лиля станет второй женщиной-москвичкой за рулём. По приезде в Москву Маяковский пытается уговорить Татьяну приехать в Россию, но попытки не увенчиваются успехом. В конце 1929 года поэт должен был приехать за ней, но не приехал. Последним романом Маяковского стала молодая и красивая актриса МХАТа Вероника Полонская. Ей 21, ему — 36. Вероника была замужем за Михаилом Яншиным, и, не уходила от Яншина, зная, что в любой момент их роман с Маяковским может прерваться.

Смерть Маяковского

В феврале 1930 года Лиля и Осип Брик уехали в Европу. 14 апреля рано утром у Маяковского было назначено свидание с Вероникой (Норой). Постоянные срывы в изданиях, вечно ускользающая любовь Лили, непонимание и одиночество к тому моменту угнетали поэта. Немаловажно, что за два дня до самоубийства, 12 апреля, у него была встреча в Политехническом музее с читателями, где собралась в основном комсомолия; было много хамских выкриков с мест. В какой-то момент он потерял самообладание, сел на ступеньки, ведущие со сцены, опустил голову на руки… Когда Вероника приехала к нему в комнату на Лубянку, Маяковский запер дверь на ключ и положил его себе в карман. У них был долгий разговор, в котором Владимир Владимирович убеждал Нору переехать к нему немедленно и насовсем, во всем признаться мужу и тут же изменить их жизнь. Та в свою очередь говорила, что невозможно решить так всё сразу. Он отпустил её. Пройдя несколько шагов до парадной двери, она услышала выстрел. Ноги её подкосились, она заметалась. Войдя, увидела на полу распластанного Маяковского с открытыми ещё глазами. Он силился что-то сказать, но вскоре замолчал и стал бледнеть.

В предсмертном письме, от 12 апреля, Маяковский просит Лилю любить его, называет её среди членов своей семьи (а также Веронику Полонскую) и просит все стихи, архивы передать Брикам.

Ко всем у этому, рассказываемому быстро и невнятно, добавляю предсмертную его записку, адресованную «Всем» (иногда) и стихи – второе вступление в поэму «Во весь голос»:

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля – люби меня».

Там еще были денежные счета и привет ВАППУ, а потом стихи.

Как говорят – «инцидент исперчен»,

Любовная лодка разбилась о быт,

Я с жизнью в расчете, и не к чему перечень

Взаимных болей, бед и обид.

Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский.

Ты посмотри, какая в небе тишь!

Ночь обложила небо звездной данью.

В такие вот часы встаешь и говоришь

Векам, истории и мирозданью.

* * *

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи.

От слов таких срываются гроба

шагать четверкою своих дубовых ножек.

Бывает, выбросят, не напечатав, не издав,

но слово мчится, подтянув подпруги,

звенит века, и подползают поезда

лизать поэзии мозолистые руки.

(недописанный конец не читаю обычно)

Я знаю силу слов. Глядится пустяком,

опавшим лепестком под каблуками танца,

но человек душой губами костяком

. . . . . . .

Дальнейшие действия зависят от того, сколько есть времени. Иногда на первом уроке читаю только самого раннего Маяковского – под Д/З. Оно будет таким: прочитав набор ранних стихотворений, придумать рассказ из некоторого количества пунктов (можно оговорить – не меньше трех, не меньше пяти – на каждую часть задания): мир молодого Маяковского и герой молодого Маяковского. На чем это делать – вопрос интереса и добросовестности. Можно ограничиться списком ранних стихов к ЕГЭ и «Облаком в штанах». Можно добавить несколько стихотворений: «Себе, любимому, посвящает автор эти строки», «Россия», Гимны… А я в этом возрасте и делая примерно такое же задание, прочитала все его ранние поэмы и трагедию тоже. Оно того стоило, потому что в поэмах много чего сказано. И времени оно немного заняло. Так что всяким записным филологам рекомендую… Можно к тому же сразу задать выучить наизусть «А вы могли бы?»

Более позднего Маяковского в последнее время читаю уже после того, как мы поговорим о раннем. Но на всякий случай приложу список этого развлекательного чтения здесь:

«Разговор на одесском рейде двух судов…»

«Мелкая философия на глубоких местах» (с последней строфой: «Я хочу быть понят моей страной…»)

«Блэк энд уайт» - с разговором о том, что Маяковский – художник, и тут он политическую идею передает через три плакатных цвета: белый, черный, красный, причем неразрешимое противоречие между черным и белым (бедным и богатым) разрешается через «красную» идею.

«Стихи о советском паспорте» (если как-то опустить начальную и финальную ругань) – с разговором о том, что это готовый мультфильм в стиле «Пластилиновой вороны» или даже заключительной заставки из «Спокойной ночи, малыши». Там пластилиновые фигурки превращаются по ходу песни из одного в другое. И у Маяковского идут ассоциативные переходы – только успевай соображать. Там с самого начала задана «звериная» тема – сначала волк, потом развитие через гербы государств и зоологическую на них реакцию. А при появлении советского паспорта начинается дивертисмент:

Берет как бомбу – бомба круглая

Берет как ежа – круглая бомба выпускает иголки, они колются

Как бритву обоюдоострую – уже не колется, а режется

Берет как гремучую, в двадцать жал

Змею двухметроворостую – бритва блеснула металлом – и превратилась в змеиную блестящую чешую, а уж потом развернулась и змея.

«Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру».

«Рассказ о Кузнецкстрое»… - если не знают.

«Тропики», «Домой!» и еще что-нибудь о его путешествиях.

Отрывки из «Хорошо!» - во-первых, крепко сделанные «ударные» строки из последних глав («Но землю, которую отвоевал…», «Я земной шар чуть не весь обошел») – это так хрестоматийно, что надо бы знать; во-вторых, тоже очень сделанные трогательные мелочи («Не домой, не на суп,// а к любимой в гости// Две морковинки несу// За зеленый хвостик»). А если класс способен услышать, то читаю финал одной из главок (то ли 11-й, то ли 13-й – нет под рукой), предупредив, что вот этот самый Маяковский, который словечка в простоте не скажет, все с ужимкой, вдруг иногда бросает две строки настоящей поэзии, в которой волшебство необъяснимо. И именно оно есть настоящее волшебство.

Я в этом

каменном

котле

варюсь,

и эта жизнь-

и бег, и бой,

и сон,

и тлен-

в домовьи

этажи

отражена

от пят

до лба,

грозою

омываемая,

как отражается

толпа

идущими

трамваями.

 

Толпа, отразившаяся на боку проезжающего трамвая (да еще гроза в предыдущей строчке), - это такая Москва, май, ливень, сирень, молодость, счастье и проч., что Окуджаве впору. Причем оно как бы само получилось, между делом, легким росчерком пера. Но у Маяковского такие строки, к сожалению, тонут в сделанных от ума речитативах. Он сам не знал, наверно, что может такое и что именно это – поэзия.

 

Урок 2. Мир и герой раннего Маяковского

Задаю оба вопроса сразу, потому что, как показывает опыт, народ часто не может отделить одно от другого и рассказывает о них вперемешку. Поэтому делим доску пополам и кратко конспектируем идеи, отделяя их друг от друга по ходу дела.

О герое получается примерно вот что.

- Он легко укладывается в рамки обыкновенного романтического героя: исключительный, талантливый, враждующий с бездушной толпой, обиженный, непонятый и т.п.

- Отличает его только исключительная резкость и грубость («сумасшедший», «рыжий», «грубый гунн») и в изображении себя, и в нападках на толпу. Он не столько жертва злого мира «сытых», сколько сознательный провокатор, подбивающий эту толпу расправиться с ним за эту оскорбительную грубость. И из себя строит чуть ли не каннибала («Я люблю смотреть, как умирают дети…»).

- При этом лирический герой не стесняется говорить и про свою нежную, ранимую душу, про «бабочку поэтиного сердца», заявлять: «Я хороший!» Вероятно, «каннибальство» должно – через контраст – усилить эффект этих заявлений.

- Он абсолютно одинок среди людей и пытается одушевить неодушевленные предметы, чтобы найти в них родственную душу. Это у него останется навсегда: одушевление скрипки – прием еще как раз нетипичный, типичный – одушевление парохода. Тут просто сквозной мотив: «Порт» - «Разговор на одесском рейде» - «Товарищу Нетте, пароходу и человеку».

Это очень важно осознать: в мире Маяковского есть только одно вполне одушевленное существо – сам лирический герой. Даже Пушкин у него – бронзовый памятник. И чтобы с кем-то поговорить, Маяковский поступает, как принято в сказках: сделаю куколок, капну на них по капельке своей крови, и они станут отвечать моим голосом. Скрипка, пароход, бронзовый истукан заговорят, отзовутся – голосом лирического героя, который перенесет на них свою тоску и свое одиночество. То же самое вышло с лошадью из «Хорошего отношения к лошадям»: ее чуть не добили насмешки толпы – а это вовсе не проблемы голодной ослабевшей лошади, а проблемы того же непонятого поэта.

- Вообще «братья наши меньшие» мир Маяковского не особенно-то населяют – мир у него каменный и железный (скажем, забегая вперед). Но иногда – в своей «нежной» ипостаси – его герой бывает чуть ли не сентиментальней Есенина, и это подкупает. Кроме отношения к лошадям, цитирую обычно строчки из «Про это»:

Я люблю зверье. Увидишь собачонку –

Тут у булочной одна – сплошная плешь –

Прямо из себя готов достать печенку:

Мне не жалко, дорогая, ешь!

Хотя нежность тут и сопровождается фирменным дикарским варварством.

- Есть одно свойство и героя, и мира Маяковского, о котором надо говорить особо: то, что в книгах называют «гиперболизм». На мой взгляд, это неточно, и лучше говорить о смещении пропорций (чуть позже объясню, в чем дело). Но, тем не менее, ради ЕГЭ придется запомнить: гипербола – любимый прием Маяковского. Его герой выглядит огромным: он ярче солнца и огромней океана, он запросто разговаривает и с Богом, и со всей Вселенной. Причем образ Вселенной как раз из редких и трогательных образов «братьев меньших»:

Эй вы, небо, снимите шляпу!

Я иду! Глухо.

Вселенная спит, положив на лапу

С клещами звезд огромное ухо.

Человек – это, конечно, звучит гордо, и потому кто-то на небе должен снять шляпу (это, наверно, о духовных сущностях, обитающих в небе невидимом), а само видимое небо – не более чем ухо огромной твари – одушевленной, но неразумной Вселенной.

- В своей гигантомании (точнее – мании величия) герой Маяковского пытается скандалить с Богом. Это именно скандал, причем семейный (я не кощунствую – просто описываю мироощущение поэта): Бог для Маяковского – недовольный поведением сына строгий и отставший от жизни отец, а сам герой – молодой, непонятый, обиженный сынок, которому папаша никак не хочет дать ту игрушку, которую ребенку особенно хочется получить. Все муки несчастной любви у этого автора – это бесконечные претензии к Богу: зачем мне ее подсунули, зачем я ее полюбил, зачем она такая, зачем я такой? При этом дитя все время хочет свергнуть папашу с трона и занять его (трон) собственной персоной. Это похоже на бунт Зевса против Кроноса – очень. Но есть тут, к сожалению, и христианские мотивы (антихристианские). Когда Маяковский в своем «Облаке» заявляет:

Я – где боль – везде.

На каждой капле слёзовой течи

Ра́спял себя на кресте…

- это он всерьез хочет занять место Искупителя. В «Войне и мире» много что об этом сказано. Герой Маяковского очень религиозен, он о Боге никогда не забывает, но находится по отношению к Нему в состоянии подросткового бунта. Так до конца жизни оно и осталось – вплоть до самого последнего, непоправимого поступка. Будто он все кричал и ждал, когда ж его родители услышат наконец, дадут подзатыльник, а потом пожалеют…

«Гиперболизм» в изображении лирического героя – прием, показывающий его прямо-таки божественную природу и значимость.

 

О мире получается такая картина.

- Мир изображен очень субъективно, зашифрованно, но при этом картина получается не выдуманнная, а вполне реальная, полная узнаваемых (в основном зрительных) деталей. У меня ощущение, что разбор «А вы могли бы?» у нас где-то уже записан. Но на всякий случай продублирую расшифровку образов, которую надо вытянуть из класса:

Я сразу смазал краску будня,

Плеснувши краску из стакана… - Какого цвета была краска? – Правильно, красного, потому что ассонанс на ударный «А».

Я угадал на блюде студня

Косые скулы океана… - это труднее, студень нынче не в моде. Ну, желеобразное, волны, упругое…

На чешуе жестяной рыбы

Прочел я зовы новых губ… Что общего у рыбы с губами? Если автор – художник? - Правильно – форма. Можно нарисовать на доске селедку-ротик.

А вы ноктюрн сыграть могли бы

На флейте водосточных труб? – Это легко расшифровывают: и флейта, и трубы узловаты. Впрочем, нынешние могут и не знать, как должны выглядеть водосточные трубы.

Главный прием – метафора (перенос по сходству, скрытое сравнение).

- Все пейзажи исключительно городские (урбанистические), причем без «красот»: город жесток, равнодушен, холоден, то мрачен, то освещен электричеством. Или уж Вселенная-собака…

- Мир у Маяковского не то чтобы маленький, но он ощутимо «мал» его герою. Происходит странное смещение пропорций: огромный человек заключен в этот мир, как в клетку, из которой хочется вырваться – но куда? Если мы «сами держим в руках // миров приводные ре́мни»? Это нечто противоположное тому, как воспринимали мир поэты «природные» - то есть чувствовавшие свою связь с природой, не призывавшие создавать новую среду обитания. Тут хорош для примера Есенин:

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

Или даже Эдуард Багрицкий – вроде бы поэт революционный:

Кто услышал раковины пенье, (Кто увидит дым голубоватый,

Бросит берег и уйдет в туман. Подымающийся над водой,

Даст ему покой и вдохновенье Тот пойдет дорогою проклятой,

Окруженный ветром океан. Звонкою дорогою морской).

Иное дело – Маяковский. Он нигде не сможет «затеряться», ни в каком тумане не укроется. Где ж спрятаться тому, кто ярче солнца, больше неба и т.п.?

Такое смещение пропорций говорит, вероятно, не столько о мании величия отдельно взятого автора, сколько о том мировоззрении, которое он «художественно выражал». Маяковский почти уникален: его художественная система действительно передает революционный взгляд на мир: «переделать всё», как говорил Блок, изменить Вселенную и весь ее миропорядок, захватить небо и добыть себе бессмертие (см. «Мистерию-буфф»). Для таких задач как раз и нужно, чтобы человек стал огромным, а мир – маленьким. То, что такой мир для человека – клетка камера-одиночка, вначале как-то не осознавалось.

Почему он уникален «почти»? Во-первых, что-то подобное пытался изобразить Горький в своих аллегориях («Человек») и репликах-манифестах («Человек – это звучит гордо»). Но все же он не создал «модель мира», отражающую такие идеи. Тут Маяковский его сильно обошел. А во-вторых, мы уже видали это смещение у героя, который тоже мыслил революционно, - у Базарова. У него тоже человек был работник, а мир – мастерская. Как только этот герой чуть-чуть поумнел, наваждение рассыпалось: мир опять стал бесконечным, а человек – маленьким. Базаров от такой метаморфозы приуныл, а вот поколение советских людей, живших после Маяковского, с тайным злорадством распевало песенку о пилигримах (Бродского), в которой восстановление нормальных пропорций воспринимается как освобождение из клетки, куда Человека хотели посадить навечно. Там, помнится, птицы кричали,

Что мир останется лживым,

Мир останется вечным,

Может быть, постижимым,

Но все-таки бесконечным. (Хотя там тоже много глупостей, в этих стихах).

Бродский ладно, но Тургенев-то какой молодец, что сумел увидеть, как из взглядов Базарова вытекает эта деформация. Кстати Базаров – любимый герой Маяковского, который все мечтал сыграть его в кино.

- Кроме сугубо «отрицательного» современного мира в ранней лирике Маяковского можно найти попытки изобразить мир идеальный, по которому душа тоскует. Опять – вполне ведь романтическая схема, двоемирие своего рода. Мир этот можно увидеть в «Гимне судье» - и кое-где еще, но больше «от противного». Если в реальности холод, то в идеале – тропики (это нам уже понятно: южный он человек). Если в реальности тускло-серые сумерки, то в идеале все должно быть ярким. Если в реальности сплошные будни, то в идеале – сплошные праздники. Любой ценой. Об этом он и в «Облаке» кричит: «Идите! Понедельники и вторники// окрасим кровью в праздники!»

- Отсюда уже только один шаг до его советской лирики. Сначала будет принятие революции – как попытки создать мир-праздник. Потом – мечта о коммуне, где «будет много стихов и песен» и вся жизнь станет одним сплошным праздником. И главное в этом празднике – не будет одиночества. Каким-то волшебным образом все люди в самом деле станут друг другу чуткими и ласковыми братьями. Маяковский это сформулировал сильно: надо, «чтобы вся – на первый крик: «Товарищ!» - оборачивалась Земля». Только при чем тут коммунизм? И поможет и вся Земля от несчастной любви? (отрывок из «Про это», кажется).

 

Если сталось время (минут 15, не меньше, лучше 20), можно запустить работу по стихотворению «Послушайте!» Она состоит из двух листов. Один называется «Шпаргалка» - это отрывок из «Шуриков», где это стихотворение действительно блестяще разбирается. Второй – кусок ЕГЭ, выполнить который можно и нужно, опираясь как раз на выданную шпаргалку. Если времени нет, лучше плавно начать разговор о поэме «Облако в штанах», по которой будет Д/З. И поспрашивать «А вы могли бы?» если уж совсем нечего делать. Хоть письменно, сразу у всех.

 

Итак, «Облако в штанах» (1915), изначальное название – «Тринадцатый апостол» (цензура не пропустила), про которую «Шурики» пишут так:

«Мироощущение дореволюционного Маяковского по преимуществу трагично, герой его поэзии одинок в мире, где все покупается и продается: и любовь, и Бог и совесть. Ключевым произведением этого периода стала поэма «Облако в штанах», состоящая из четырех частей или, как писал сам Маяковский, из четырех криков «Долой!»: «Долой вашу любовь!», «Долой ваше искусство!», «Долой вашу религию!», «Долой ваш строй!»

Опять все началось с несчастной любви – еще не к Лиличке, а к «Марии». Между прочим, история реальная: была в Одессе девушка, которая не захотела выходит замуж за великого поэта. Не потому, что ее «продали» за другого, а потому, что она этого другого любила. Он стал потом белым офицером, и оба они оказались в эмиграции, откуда и дошел впоследствии этот комментарий. Так что первый «крик» как-то не очень честно выглядит. Впрочем, тут не одна любовь, а целых три: роман с Софьей Шамардиной, неожиданная влюбленность в Марию Денисову и окончательная драма – любовь к Лиле Брик, которой и посвящена поэма.

Тем не менее про четыре «крика» надо записать и разъяснить Д/З: из этой поэмы выписать тропы (особенно метафоры и сравнения), но не все, а самые, на ваш взгляд, яркие и интересные. Если метафора окажется уж очень развернутой, сделать закладку в своем принесенном на урок тексте. И иметь при себе тексты других дореволюционных стихов: работать будем над художественными приемами Маяковского, а это без текста не сделать. Ну и, конечно, кто не сдал – «А вы могли бы?», и все – 4 крика «Облака».

 

Урок 3. Поэтика Маяковского

 

Вначале все-таки письменная работа со Шпаргалкой («Послушайте!»).

Потом – чтение «домашних» тропов из «Облака». Там такой пожар сердца, его обязательно надо прочитать. Насчет «Пейте какао Ван Гутена» нужен комментарий. Это был такой гнусный рекламный ход: производитель какао заплатил приговоренному к смерти (через повешение? – не пишут…), чтобы тот в момент казни выкрикнул эту фразу. Заплатил его семье большие деньги… Случай в стиле Маяковского и в теме – продажность искусства и звериная убедительность жизни и смерти.

Потом, наверно, просто запись, потому что вытягивать из детей, какие приемчики предпочитает Маяковский, как-то нелепо. Итак.

- Образы, которые создает Маяковский, всегда наглядно-зримы. Их придумывает и записывает художник, который привык рисовать свои идеи. Удивительно, что при этом он умудряется делать зримыми абстрактные понятия. Например, в поэме «В.И. Ленин» рисует «капитализма портрет родовой» - прямо комикс в стихах (можно показать, если есть под рукой).

- Делает он это обычно с помощью весьма изощренных метафор (примеры знаем).

- Второй излюбленный троп – гипербола (но мы уже говорили, что это не троп – это уже модель мира).

- Создавая образы, Маяковский занимается принципиальной деэстетизацией всего, что изображает. Никаких «красивостей» - мир уродлив, таким и надо его показать.

- Считая, что классическое искусство «замылило» глаза читателям, ищет способов обновить восприятие. Для этого в ход идет прием, названный (Шкловским?) «остранение» - от слова «странный». Сделать привычное странным – значит увидеть его как впервые. Художник только тогда художник, когда может обновить восприятие мира, уйти от изобразительных штампов. Есть у него об этом статья про Чехова, очень толковая.

- Образы Маяковского нужно воспринимать «зрительно», а стихи – на слух. Вся его лирика рассчитана именно на звучащее слово, поэтому глазами его рифмы не всегда воспринимаются.

- Рифмы Маяковский неустанно ищет новые, неизбитые, а потому очень часто делает их составными – своего рода фирменный знак.

- Звучащая, ораторская речь отлично передается с помощью тонической системы стихосложения. Стих Маяковского называют акцентными – то есть он держится на логических ударениях в строке. Ради этого изобретена лесенка: чтобы читающий не сбился с ритма. Система эта (напомним) самая древняя, так еще былины слагали. Но крайности сходятся: к ней обратились самые рьяные новаторы.

- Ассонансы у Маяковского, как мы видели, имеют цветовую подоплеку (особенно любимое им ярко-красное ударное А).

- Аллитерации тоже в ходу весьма и весьма и действительно доставляют какое-то артикуляционное удовольствие. Можно совершенно не разделять его патриотического восторга, но отдавать должное ловким созвучьям:

С каким наслажденьем жандармскою кастой

Я был бы исхлестан и ра́спят

За то, что в руках у меня молоткастый,

Серпастый советский паспорт.

Если найдете что-то еще – скажите. Но, в общем, этого хватит.

Далее берем дореволюционные стихи из списка и, читая их (хотите вслух, хотите глазами – как тексты позволят), находим указанные и прочие художественные приемы. Потому что каждое из них может, как «Послушайте!», попасться на экзамене.

 

Остались три темы: тема любви, тема поэта и поэзии и сатира Маяковского (еще бывает тема родины и революции – ее можно кратко проговорить, писать ее не на чем сейчас). Очень большой соблазн тему любви подсунуть кому-нибудь на доклад. Очень она уныла. С остальными двумя такая морока: включенных в список стихов не хватит, чтобы с ними освоиться. Если следующим уроком пустить тему поэзии (как самую серьезную), то нужно давать хотя бы такой список:

«Послушайте!» и «Облако в штанах» - держим в уме как и «А вы могли бы?»

«Юбилейное»

«Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским…»

«Разговор с фининспектором о поэзии»

«Во весь голос»

А еще -

«Приказы по армии искусства» (их два)

«Письмо В.В. Маяковского пролетарским поэтам»

«Сергею Есенину»

И совершенно неприличное в итоге, но потрясающее по ходу дела стихотворение «Город» («Один Париж»). Из него можно нарезать кусочков и цитировать по ходу разговора…

Можно задать наводящие вопросы:

- В чем задача поэта вообще и советского – в частности?

- С чем Маяковский сравнивает поэзию (набор сравнений)?

- Чему должна поэзия служить (с его очки зрения)?

- А место поэта (в рабочем строю)?..

 

Урок 4. Поэт и поэзия. Любовь.

Большой соблазн – успеть все это за один урок.

Сначала – поэзия.

 

- На случай экзаменационного С-5 скороговоркой повторяем обязательное вступление: чему служит поэзия с точки зрения разных эпох и поэтов. 18 век (Ломоносов, Державин) – государству, Пушкин – Богу, Некрасов – народу, Фет и Серебряный век – красоте (надмирной). Маяковский – делу построения коммунизма. Но это в зрелые года, а есть ведь еще ранний Маяковский, причем никаких кардинальных изменений в его взглядах на этот вопрос не происходит.

- Ранний Маяковский считает, что поэт – тот, кто привносит в мир красоту и праздник. Зажигает на небе звезды, заливает карту будня яркой краской, устраивает буффонаду в парикмахерской и т.п. Поэтому его поэзия ненавистна злобным судьям из «Гимна судье» - они уничтожают цвет, радость и праздник во всем. Кроме того, поэт в раннем творчестве Маяковского - единственное вполне одушевленное существо в этом мире. После него идут лошади, скрипки, пароходы и только потом – люди, которым явно не хватает одушевленности, и они к ней не стремятся. Наоборот – агрессивно противятся одушевлению. Поэт становится для них в некотором роде жертвой: он их дразнит и злит, чтобы пробудить от сонной спячки бездушного существования. Роль поэта опасна и трагична: злой обыватель, проснувшись, может и наброситься. И очень активна: он меняет мир, оживляет его своею горячей душой.

- Замечание в скобках. Молодой Пастернак, очень любивший Маяковского, писал в своей «Охранной грамоте», что разные вещи в мире обладают разной степенью одушевленности. Дело поэта – приобщить к горящей силе человеческого духа косную материю домов, площадей, быта. («Охранная грамота» вообще книга о Маяковском. Там потрясающе описано, как смерть его переживают – в восприятии Пастернака – стена, пожарная лестница, тополь, которых все считают безучастными). В этом мировосприятие у них обоих очень схожее, не зря же ранний Пастернак был футуристом. Только он это выразил длиннее и осмысленнее.

- Мир, оказавшись внутри стихов, оказывается празднично преображенным. Очевидно, поэтому Маяковский считает себя должником Вселенной:

Я в долгу перед бродвейской лампионией,

Перед вами, багдадские небеса,

Перед Красной Армией, перед вишнями Японии

Перед всем, о чем не сумел написать.

(Разговор с фининспектором о поэзии)

- После революции Маяковский на полном серьезе считает, что построить коммуну – это и значит преобразить мир в вечный праздник и веселый рай. Его формулу коммуны могу цитировать без конца:

Коммуна – это место, где исчезнут чиновники

И где будет много стихов и песен.

(Однажды мы это вывесили на стенке в кабинете литературы еще в своей, 9-й школе году этак в 1975; про чиновников нам велели немедленно убрать).

И ради этого прекрасного будущего поэт в настоящем должен забыть о личных целях и амбициях и сделать свою поэзию полезной в настоящем. Какая может быть от поэзии польза? Во-первых, распространение «правильной» идеологии и борьба с врагами коммуны – агитация, иначе говоря. А значит, поэт обязан сочинять плакаты и агитки, а не описывать природу и любовь. Во-вторых, искоренение того, что мешает строительству коммуны (сатира). В-третьих, воспламенение человеческих душ, потому что тусклые души никакого песенного рая построить не смогут.

- Для наглядности можно сравнить «Послушайте!» и «Необычайное приключение». В первом случае поэт идет к Богу и просит зажечь звезды, чтобы людям было хоть капельку светлее. Поэт несет в мир свет, конечно, но такой далекий, робкий. Во втором случае к поэту заявляется Светило (что можно понимать очень по-разному: может, большой начальник заглянул). И оказывается, что они оба освещают мир: солнце – лучами, поэт – стихами. Причем поэт не меньше и не холоднее солнца, они на равных (что нормально в координатах Маяковского: у него же сдвинуты пропорции).

- Маяковского очень задевало, что его считают «левым попутчиком» и чем-то вроде «кустаря-одиночки», с которого еще и налоги берут, как с частного предпринимателя. В стихах советского периода он все время то ли оправдывается, то ли втолковывает начальству: поэт все-таки не ремесленник (противореча самому себе), а очень полезный для будущего коммунизма пролетарий умственного труда. Считаться пролетарием – это принципиально: все остальные неблагонадежны по определению. Тут надо почитать «Разговор с фининспектором о поэзии» (объяснив, кто такой фининспектор). Из него надо выписать броские фразы: поэт – «народа водитель» и в то же время «народный слуга»; «труд мой любому труду родственен», «поэзия – вся езда в незнаемое», «поэзия – та же добыча радия». По-настоящему же его волнует, конечно, износ души, который неизбежен, если поэзия становится всего лишь мастеровитым производством по выполнению социального заказа. («Происходит страшнейшая из амортизаций – амортизация сердца и души».

- Постоянная тема его стихов о поэзии – споры с коллегами по цеху о том, кому сколько причитается славы. Это всякие приказы по армии искусства и «Письмо пролетарским поэтам». Если текст писался как официальный, в нем звучат бодрые и политкорректные лозунги:

Сочтемся славой – мы свои же люди,

И пусть нам общим памятником будет

Построенный в боях социализм.

А если пишет что-то свое, личное, то высказывания звучат гораздо горше:

Мне скучно здесь одному впереди!

Поэту не надо многого:

Пусть только время скорее родит

Такого, как я, быстроногого.

Мы вместе пойдем дорожной пыльцой…

Одно желание пучит:

Мне скучно! Желаю видеть в лицо,

Кому это я попутчик!

(Город)

- Вопрос о своем месте в русской поэзии Маяковского волновал, наверно, не меньше, чем место в современной советской поэзии: тут он соперников не видел (и зря). Есенина народ любил, наверно, больше, но Маяковский и к нему относится этак снисходительно, хотя и ласково. Упрекает за слабость (нехорошо это – самоубийство: плохой пример для молодого советского народа), но и сокрушается при этом:

У народа, у языкотворца

Умер звонкий забулдыга-подмастерье.

И, наверно, следует серьезно отнестись к финальным строчкам, поскольку автору явно следовало отнести их к самому себе: он-то через 5 лет тоже покончил с собой:

Для веселия планета наша мало оборудована.

Надо вырвать радость у грядущих дней. (Вот она, главная идея)

В этой жизни умереть нетрудно –

Сделать жизнь значительно трудней.

Но в больше всего в стихотворении «Сергею Есенину» брани в адрес захвативших первые места в советской поэзии халтурщиков из РАППа и им подобных.

- А вот «Юбилейное» - это «Памятник» в интерпретации Маяковского. Впрочем, от горацианского канона там мало что осталось. То есть вообще ничего, он вывернут наоборот: Маяковский уверяет Пушкина, что хотя все прошлое по сравнению с современностью второсортно, однако Пушкину, так и быть, найдется местечко в грядущем советском бессмертии. За что – совершенно непонятно. За бунтарство, вероятно. «Юбилейное» придется читать целиком и комментировать. Но там есть строчки, которые достойны молодого Маяковского, который сбрасывал когда-то Пушкина с парохода современности. Теперь ему самому грозит участь памятника – окаменелости, потерявшей всякую энергию жизни. А ему этого по-прежнему не хочется:

Мне бы памятник при жизни полагается по чину.

Подложил бы динамиту: ну-ка – дрызнь!

Ненавижу всяческую мертвечину.

Обожаю всяческую жизнь. (Простите, цитирую по памяти).

В каком-то учебном фильме догадались патетически продекламировать эти строчки, показывая со всех сторон памятник на площади Маяковского…

- В «Юбилейном» есть одна невольная реминисценция из Пушкина (то есть мне так кажется, что невольная). Пушкин писал, что его будут помнить, «пока в подлунном мире жив будет хоть один пиит»: пока жива поэзия, поэта не забудут. А Маяковский тут проговорился, что в новом мире поэзию вообще-то решили отменить и уничтожить вместе с остальными пережитками прошлого: «Нами лирика в штыки неоднократно атакована…» Впрочем, не все так страшно:

Но поэзия – пресволочнейшая штуковина:

Существует – и ни в зуб ногой.

Можно подумать, что автору очень хотелось поэзию (как и всю культуру) изничтожить.

- Полноценный «Памятник» Маяковского – это вступление в поэму «Во весь голос». Его тоже придется читать, потому что это вещи, которые цитируются сплошь и рядом, и надо знать, что откуда берется. Интересного там нет ничего, надо только показать развернутую метафору «стихи-войска» и предупредить, что в ЕГЭ могут спросить, а почему он сравнивает стихи с войсками. На лобовой вопрос отвечать всегда трудно. Значит, надо начинать издалека: цель поэзии – изменение мира, а за это надо бороться. С чем бороться и чем бороться – как раз содержание работы.

 

Теперь любовь.

Всегда – несчастная, о ком бы речь ни шла: о давней Марии, о вечной Лиличке или о Татьяне Яковлевой, белой эмигрантке из Парижа. Так уж он устроен. В поэме «Люблю» есть ключевые строки, которые хорошо бы записать и выучить на всякий случай:

У прочих знаю сердца дом я.

Оно в груди – любому известно.

На мне ж с ума сошла анатомия,

Сплошное сердце – гудит повсеместно.

Вообще Маяковский пытался в стихах подвести свои любовные несчастья под идеологическое объяснение: мол, всему виной социальная несправедливость. Потому что иначе как же меня могут не любить – такого исключительного? Речь все время идет о том, что любовь продается – то есть обменивается на тихое (мещанское) благополучие брака. А ему надо, чтобы была сплошная любовь на каком-то вселенском накале всю жизнь напролет. В стихотворении «Письмо Татьяне Яковлевой» ту же роль играют отзвуки гражданской войны, которые разделяют эту парочку. Но все эти злодейки все же опасались бедного поэта и то ли не доверяли ему, то ли просто не любили, то ли с ним просто невозможно было по-человечески иметь дело… В общем, придется читать стихотворение «Лиличка!», смотреть, какие там тропы, тяжело вздыхать – и хватит. Писать большое сочинение про любовь у Маяковского я б не взялась. Ну то есть только в безвыходной ситуации.

 

Д/З. Остается последняя тема – сатира. У нас одно стихотворение – «Прозаседавшиеся». И два возможных сценария. 1. Не углубляясь в сатиру, прочитать его, разобрать приемы и закрыть тему. Потом, может быть, почитать ту советскую лирику, которую надо знать (если еще не читали). Или провести зачетную работу. 2. Прочитать все-таки несколько сатирических стихотворений и записать общие соображения о сатире для большого сочинения.

Первый вариант не требует больших усилий, поэтому запишу второй – на всякий случай. Для этого надо почитать чуть больше, чем одни «Прозаседавшиеся»: «Гимн судье», «Гимн ученому», «Советская азбука», «О дряни», «О Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе», «О фиасках, апогеях и других неведомых вещах», «Наш паровоз», «Маяковская галерея». Это необязательно, конечно, просто из этого списка я обычно что-нибудь показываю в классе (когда не задаю на дом). Иногда читаю отрывок из поэмы «Летающий пролетарий» - описание коммунальной квартиры. Все это даже не ради сатиры, а ради представления об эпохе и ее бытовой, житейской стороне. К этому списку задаю простенькое задание: придумать классификацию явлений, против которых направлена сатира. Кого (что) и почему Маяковский считает врагом, с которым нужно сражаться этим оружием? (Хорошо, что пьесы больше никто не спрашивает).

Урок 5. Сатира

А дальше можно идти по лекции для курсов повышения квалификации. Сначала теоретические воспоминания про сатиру вообще, про роль идеала (про который мы уже все знаем), про приемы и особенно – про гротеск. На всякий случай скопирую сюда те части этой статьи, где есть подходящие материалы.

 

По определению ЛЭС, сатира – способ изображения действительности, раскрывающий ее как нечто превратное, несообразное, внутренне несостоятельное. «Беспощадное, уничтожающее переосмысление объекта изображения (и критики), разрешающееся смехом; специфический способ художественного воспроизведения действительности, раскрывающий ее как нечто превратное, несообразное, внутренне несостоятельное…

Эстетическая «сверхзадача» сатиры – возбуждать и оживлять воспоминание о высших жизненных ценностях (добре, истине, красоте), оскорбляемых низостью, глупостью, пороком. «Провожая в царство теней все отжившее» (М. Е. Салтыков-Щедрин), сатира тем самым защищает положительное, подлинно живое». (1) ЛЭС, с. 370.

Ф. Шиллер первым стал изучать сатиру как эстетическое явление. Он выявил одно из главных ее свойств: «…в сатире действительность как некое несовершенство противополагается идеалу, как высшей реальности» (2) Статьи по эстетике, М. – Л., 1935, с. 344).

Это первая мысль, на которой нужно остановиться: во всякой сатире присутствует (обычно скрыто) противопоставление некоего идеала и не соответствующей ему действительности. Чтобы понять сатирика, необходимо определить, с какой точки зрения он критикует действительность, с каким идеалом ее сравнивает.

Следующая важнейшая черта: для сатиры характерна резко негативная – без полутонов – окраска изображаемого объекта. Сатира не ищет оправданий, не взывает к жалости, не признает различных точек зрения на «объект изображения». Сатирик всегда убежден в своем праве разить кого-то или что-то беспощадно. Это связано с тем, что сатира – средство борьбы. По сути своей сатира «победительна»: то, что осмеяно, уже не страшно и не имеет ореола неприкосновенности. В глазах общественного мнения «вина» того, кого разит сатира, считается доказанной. Недаром судьбы сатириков часто бывают трагичны: на них ополчаются сильные мира сего, задетые слишком смелыми авторами.

По этому поводу иногда возникает теоретический спор: смехом можно уничтожить, но всегда ли это справедливо? На этот вопрос существует очень интересный ответ М. Бахтина: (3)в его работе « Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса», М., 1965 в средние века во время ежегодного карнавала разрешалось смеяться над всем (включая королей и священников) – потому что живому смех не страшен, а мертвое – пусть умирает. Короли, по-видимому, чувствовали себя настолько живыми, что смеха не боялись. Зато распространение антисоветских анекдотов каралось беспощадно.

Мы уже упоминали, что сатира – разновидность комического. Сатира и смех связаны неразрывно. Сатира – это бой, а смех – неотразимое оружие (что с назидательной наглядностью изобразил В. Маяковский). И тут всплывает одна давняя проблема: с тех пор как исчезла вторая часть «Поэтики» Аристотеля (если она вообще существовала), нет конца спорам – что такое комическое? И если мы смеемся – почему нам смешно?

Суть проблемы в том, что мы смеемся очень по-разному и над разным – в разные века и в разных культурах, даже в разных слоях общества. Теоретики комического разводят руками и говорят о «протеической» сущности смеха: он, как мифический Протей, может принять любую форму. Можно ли создать концепцию, которая объяснила бы какие-то общие законы смеха?

В ХIХ веке наиболее авторитетной считалась точка зрения Гегеля: комический эффект достигается разительным расхождением между формой и содержанием – и не только в художественном произведении, но и в самом предмете изображения. Объект смеха не замечает этого несоответствия и оттого особенно смешон (как Городничий в «Ревизоре» или героиня Н. Мордюковой в «Бриллиантовой руке»). Едва ли мы сумеем предложить ребятам какую-нибудь более понятную концепцию, хотя и гегелевская может показаться им чересчур абстрактной и не ко всему смешному применимой.

Однако, не найдя ответа на вопрос о природе смеха, теоретики сумели выделить несколько приемов, с помощью которых достигается комический эффект: ирония, юмор, сарказм, карикатура, гротеск.

Ирония – прием, где за серьезным тоном скрывается насмешка. Тонкое иносказание, в котором обличение не получает внешнего выражения – его нужно угадать по контексту, по интонации, по логике вещей. Доступные школьникам примеры можно найти в «Капитанской дочке»: в описании того, как Гринев «совершенствовался» в игре на бильярде, или в предложении действовать против Пугачева «подкупательно».

Сарказм – это едкая насмешка; ирония, возведенная в какую-то уже высшую степень. Иносказание в нем ослаблено, но все же до какой-то степени – совершенно формально – должно присутствовать. Всем все понятно, но это еще не прямое обличение с переходом на личности. Собственно сарказм встретится школьникам, вероятно, только в самых старших классах (образы «массолитовцев» в «Мастере и Маргарите» Булгаков создавал именно с помощью этого приема). Но можно ввести в оборот выражение «саркастическая улыбка».

Юмор – прием, где за смешным, наоборот, скрывается серьезное. Юмор приоткрывает за ничтожным – возвышенное, за безумным – мудрость, за смешным – грустное или трогательное. Степень серьезности в юморе может быть очень разной. К примеру, Рассеянный с улицы Бассейной – персонаж не особенно серьезный. А впрочем, Маршак его ведь не «обличает», а скорее ненавязчиво показывает, что чудаки своими выходками способны сделать – хоть на миг – сносной самую мрачную и невыносимую эпоху. Такую, что серьезней не бывает.

Юмор не должен быть злым, хотя в зависимости от эмоционального тона юмор бывает черным и добрым, тонким и грубым.

Строго говоря, в сатире он не так уж нужен. Больше всего юмор приносит пользы как раз в изображении чересчур положительных и возвышенных «предметов»: он избавляет от лишнего пафоса, «снимает с котурнов».

Карикатура – искажение форм и нарушение пропорций, подчеркивающие дурные стороны объекта критики. Карикатуру всегда можно просто показать: зрительный образ запомнится лучше любых разъяснений.

). Гротеск – это не гипербола, как почему-то пишут составители этих «пособий». Это вообще не «прием», а особый тип образности, который отличается от всех других гораздо большей степенью художественной условности. Имея дело с гротеском, автор и читатель заключают между собой особый уговор: это условная реальность, в нее не надо верить буквально. Таковы правила игры, точней, в этой игре правила могут совершенно свободно изменяться прямо по ходу дела. Вся прелесть (и сложность) гротеска именно в головокружительной свободе, с которой автор вдруг меняет правила игры.

Термин «гротеск» происходит от итальянского grottesco – причудливый, от grotta – грот. Одно из значений этого слова – «орнамент в виде переплетающихся изображений животных, растений и др., наиболее древние образцы которого были обнаружены в развалинах древнеримских построек, называющихся в народе «гротами», откуда он и получил свое название». (6) Современный словарь иностранных слов. – СПб., 1994, с. 176. Эта свобода переходов (от животного – к растению, от растения – к человеку) – суть гротеска. В своей книге о Франсуа Рабле и народной смеховой культуре (3) М.Бахтин пишет о том, что смех всегда производит освобождающий эффект. Та причудливая игра по изменчивым правилам, которой по сути является гротеск, смешит и радует, дает чувство власти над миром и внутренней свободы от каких бы то ни было омертвелых застывших законов. Гротеск – высшая степень творчества, победа над косным материалом. Владеют им, кстати, очень немногие художники: настоящий гротеск алогичен, непредсказуем, виртуозен. Он не терпит прямолинейности и даже просто предсказуемости.

Старшеклассникам нужно предложить четкие формулировки, которые бы заменили неудачные варианты из «шпаргалок». Воспользуемся тем, что предлагает ЛЭС:

«Гротеск – тип художественной образности, основанный на фантастике, смехе, гиперболе, причудливом сочетании и контрасте фантастического и реального, прекрасного и безобразного, трагического и комического, правдоподобия и карикатуры…

От… других средств и способов художественной изобразительности гротеск отличается самим типом условности – открыто и сознательно демонстрируемым: гротеск создает… мир аномальный, неестественный, странный, и именно таким представляет его автор…» (7) ЛЭС, с.83 При этом автор не требует в этот мир верить, не предлагает логических мотивировок. «Сама форма гротеска освящает вольность вымысла, обусловливает совмещение полярностей, разрушает общепринятые «застывшие» формы мышления и поведения во всех сферах бытия» (7) там же.

Задание 1. Определите идеал, с точки зрения которого Маяковский критикует действительность. – Тут сразу могут потребоваться уточнения. В стихах советского периода Маяковский называл свой идеал одним словом – «коммуна» (что соответствует более привычному термину «коммунизм»). Но ведь были и более ранние стихи, в которых поэт страстно отрицал современный ему мир. Спросим: за что? – За скуку, за непраздничность, за бездуховность, за холод человеческого равнодушия. Соответственно, идеал раннего Маяковского – мир-праздник, в котором не было бы места одиночеству и где бы герои, открывающие свою душу, не встречали злобных насмешек; вероятно, для поэта это мир настоящей любви. Есть у этого идеального мира и чисто внешние приметы: это мир тепла, солнца, ярких красок (Маяковский ведь родился на юге…).

– Как соотносится идеал раннего Маяковского с идеалом коммуны? Иными словами: как он представлял себе коммуну? – Удивительно, но почти так же, как в юности – свою мечту о праздничной земле: «Коммуна – это место, где исчезнут чиновники // И где будет много стихов и песен». Это «солнечный край непочатый» («Левый марш») и это радостный бег то ли в будущее, то ли в небо («Наш марш»). (Вообще образ неба в лирике Маяковского – это почти единственный пейзаж и постоянная метафора счастья: «Надо мной небо – синий шелк…»).

– Если сатира – оружие (а Маяковский сам об этом написал во вступлении к поэме «Во весь голос», тоже оставшемся вне программы), то против кого оно направлено? Что или кого Маяковский считал главными врагами на пути к своей праздничной коммуне? – Врагов таких в произведениях Маяковского можно найти великое множество и разделить их условно на две группы: враги «внешние» и враги «внутренние». Внешние – политические противники Советской России изображены, к примеру, в «Советской азбуке» и во множестве других текстов, написанных во время Гражданской войны; в «нотах» и «ответах» западным политическим деятелям и т.п. В «Маяковской галерее», например, есть очень колоритный портрет Муссолини, который и сейчас вызывает интерес у школьников. Внутренние – это мещане и бюрократы. Они убивают саму мечту о стране-празднике, превращая коммуну в мертвое царство бумаг и заседаний да во множество мещанских, обособленных мирков, среди которых поэт вновь чувствует себя одиноким и ненужным. Потому и обрушивается на них с такой яростью.

Задание 2. Определите приемы, которые использует Маяковский в своей сатире. –Собственно, опираясь на стихотворение «Прозаседавшиеся», можно назвать всего один прием – гротеск – кое с какими уточнениями. 1) В основе всякого, сколь угодно сложного тропа (или другого иносказания) у Маяковского всегда лежит зрительное впечатление: Маяковский изначально и навсегда – художник. И в данном случае он берет расхожий фразеологизм («поневоле приходится разорваться») и делает его буквальной, зримой картиной. 2) В этом гротеске велика также составляющая гиперболы. 3) Гротеск Маяковского качеством заметно уступает гротеску Салтыкова-Щедрина: Маяковский следует железной логической схеме: надо разорваться, чтобы попасть сразу на два заседания – значит, и будут у него сидеть «людей половины» до самого конца «Прозаседавшихся». Никаких неожиданностей, никаких воздушных алогизмов. К сожалению, поэт прямолинейнее и гораздо более предсказуем, чем прозаик. 4) В стихотворении «Нате!» присутствует сарказм, который обязательно надо показать ученикам: с сарказмом мы встречаемся не так уж часто.

 

Теперь вопросы и задания

С – 5

- Против чего протестует лирический герой ранней лирики Маяковского?

- Какими чертами обладает герой-бунтарь ранней лирики Маяковского?

- Каким предстает «адище города» в ранней лирике Маяковского?

- Каково отношение лирического героя Маяковского к революционной эпохе?

- В чем смысл противопоставления России и Запада? (По лирике Маяковского).

- Как решает Маяковский вопрос «о месте поэта в рабочем строю»?

- Как изменяется тема поэта и поэзии в лирике Маяковского?

- В чем новаторство темы поэта и поэзии в лирике Маяковского?

- «Я хочу быть понят моей страной…» (В.В. Маяковский). Был ли он понят?

- Почему для лирического героя Маяковского важно, «чтобы всей Вселенной шла любовь»?

- В чем своеобразие темы любви в лирике Маяковского?

- «На несгораемом костре немыслимой любви…» Каким предстает перед нами образ возлюбленной в лирике Маяковского?

- Что осуждает Маяковский в своей сатирической поэзии?

- Что определяет драму лирического героя в ранней и поздней лирике Маяковского?

- Согласны ли вы с утверждением О.Э. Мандельштама: «Маяковским разрешается элементарная и великая проблема поэзии для всех, а не для избранных»?

- Согласны ли вы с утверждением Ю.Н. Тынянова: «Стихотворения Маяковского все время на острие комического и трагического»?

- Каковы причины бунта лирического «я» в поэме Маяковского «Облако в штанах»?

- Как выражается авторская позиция в поэме Маяковского «Облако в штанах»?

- Как в поэме «Облако в штанах» сочетаются Маяковский-лирик и Маяковский-футурист?

- Как проявляются богоборческие мотивы в поэме Маяковского «Облако в штанах»?

- Как характеризуется город в поэме Маяковского «Облако в штанах»?

- В чем смысл композиции поэмы Маяковского «Облако в штанах»?

 

С – 1

- Какие проблемы раскрываются в стихотворении Маяковского «А вы могли бы?» Как графическое построение стихотворения помогает в этом поэту?

- Как в стихотворении Маяковского «Нате!» раскрывается образ обывателей? Какие художественно-выразительные, лексические средства используются в нем поэтом?

- Какова главная идея стихотворения Маяковского «Хорошее отношение к лошадям»?

- Что значит – «урбанистический пейзаж»? Как его использует Маяковский?

С – 2

- В каких произведениях русской поэзии ХХ века и как раскрывается предназначение поэтического творчества?

- В каких еще произведениях русской классической поэзии (кроме «Нате!») и как раскрывается социальная проблематика?

- Назовите поэтические произведения Маяковского, где используются неологизмы. Какую роль они играют в лирическом тексте?

 

Задания В обычно касаются тропов. Иногда спрашивают насчет инверсий и неологизмов. Иногда просят сказать, что это за лирика: гражданская, философская, «интимная» или про поэзию. На это приходится обращать внимание по ходу чтения, потому что всего не предусмотришь. Могут спросить про основной прием в стихотворении «Прозаседавшиеся» (гротеск). А само название – неологизм.Образ

 

На всякий случай – старые темы (университетские).

- Образ города в поэзии Маяковского.

- Проблема назначения поэзии в творчестве Маяковского.

- Гипербола и гротеск в сатире Маяковского.

- Идеал и действительность коммунизма в поэзии Маяковского.

- Темы и образы лирики Маяковского. (Хорошая тема!)

- Концепция «громады любви» в творчестве Маяковского.

- Лирическое и эпическое в творчестве Маяковского.

Но такое вряд ли сейчас грозит.