Шаблоны Joomla 3 тут

Урок 1 – 2. Биография Л.Н. Толстого (1828 – 1910)

Более точные даты жизни:

28 августа 1828, имение Ясная Поляна (под Тулой) – 7 ноября 1910, станция Астапово Рязанско-Уральской ж/д.

{jcomments on}

 

Семья. Про Толстых пишут, что это «высшая помещичья знать России». Отец – граф Николай Ильич Толстой, участник войны 1812 года, прототип Николая Ростова (Ростовы – Простовы – Толстые). «Граф» – титул для России новый, его ввел Петр I , его соратник П.А. Толстой – один из первых русских графов, и все равно это дворянство средней знатности (плохонькое, простое – с точки зрения знати княжеской, древней). Зато мать – Мария Николаевна Волконская (княжна Марья – по книге; Толстой читал родительскую переписку, когда готовил материал к роману). Волконские – это как раз древнейший княжеский род. Интересно, что Волконские, Трубецкие, Голицыны, Одоевские – все в родстве не только между собой, но и с Пушкиным. Общее звено здесь боярин Голицын, тоже сподвижник Петра: одна его дочь – прабабка Пушкина, другая – прапрабабка (по матери) Толстого. Детей в их семье было четверо: три брата и сестра. Старших мать воспитывала сама, очень тщательно, внимательно и по-христиански. Как и Марья в романе, она давала им по вечерам «билетики», в которых писала, какими они были в это день, чем ее порадовали или огорчили. Дети очень дорожили этой ее оценкой, могли рыдать, если вдруг до них доходило, чем они огорчили мать. Л.Н. ее не помнил. Ему было два года (1830), когда она умерла последними родами, оставив к тому же крохотную дочку (Марью Николаевну, будущую шамординскую монахиню). Когда в «Детстве» Толстой пытался «создать образ матери», получается нечто расплывчатое, неясное. Образ «папа» яснее: светский, умный и остроумный человек. Но, к сожалению, он пережил свою жену всего лишь на 7 лет (1837). Как раз в тот год семейство переехало в Москву. Осиротевших детей отдали сначала одно тетушке-опекунше, потом (тетушка тоже умерла) – другой…

Говоря о детстве в Ясной Поляне, обычно рассказывают историю про зеленую палочку. Толстой вспоминал, что была такая игра: найти зарытую где-то в парке «зеленую палочку», с помощью которой можно сделать всех людей счастливыми. Писали, что, наверно, где-то в парке были спрятаны бумаги декабристов, которые С. Волконский отдал на сохранение сестре (вот они, ключи от «всеобщего счастья» – программные документы революционеров). Но до какой степени это разумная гипотеза, а до какой – советские фантазии, не знаю. Тогда это была бы, скорее всего, «зеленая папочка».

Когда наши благочестивые родители начинают настраивать наших детей против Толстого (мол, еретик!), что выливается в непрочитанный текст, я говорю обычно две вещи в его защиту:

1) «свихнулся» ЛН в конце жизни, начиная с 80-х годов, а «Войну и мир» написал в 60-е. Вот был такой царь Соломон – он тоже в конце жизни натворил много дурного (и, кстати, по той же причине: от большой мудрости и соответственной гордости). Однако никто не выбрасывает из Библии книгу его притч. Так что текст в руки – и вперед.

2) учтите, что ЛН – сирота. Воспитывать такого ребенка вообще задача сложная, а если его воспитывает почти чужая тетя, которая считает важным только внешнее: манеры, успехи в учебе, карьеру… Вот если бы мать его была жива, может, и было бы ему потом полегче…

Первая тетка-опекунша ЛН жила в Москве, потом она умерла, и его отправили к другой – в Казань. Больше же всего он привязался к третьей «тете» Ергольской (прототип Сони), но ее в опекунши не определили: бедна. Позже она жила в Ясной Поляне с ЛН и его женой.

В 1844 году ЛН поступил в Казанский университет. Специальностью выбрал восточные языки, чтобы потом стать дипломатом (как Грибоедов?). Называлось это «восточный факультет: арабо-турецкая словесность). Сильное впечатление производит перечень вступительных экзаменов, которые он туда сдал (причем со второго раза – в первый раз на чем-то провалился): математика, русская словесность, логика, география, история, статистика, английский язык, французский язык, немецкий язык, латынь, арабский язык, турецкий язык, татарский язык. Позже он выучил еще 9 языков. Когда народ начинает роптать и говорить, что математика тогда была не та, можно смело уверить – та же самая. Можно взглянуть в «Юности», какие две темы он не успел толком пройти. В год, когда я заканчивала школу, те же две темы были официально исключены из вступительных экзаменов: их тоже не успели толком пройти. А языки учили не для того, чтобы сидеть на уроках, а для того чтобы свободно на них говорить, читать и писать…

Но ЛН не закончил Казанский университет. Система там была все еще архаично-зубрильная, а он, как всегда, был не согласен, имел собственное мнение, пытался проводить собственные исследования… Самостоятельные работы у него получались, а зубрильные – нет, и в 1847 году он подал ректору прошение об отчислении. Ректором оного университета был тогда Лобачевский. Он пытался как-то повлиять, поговорить, но не уговорил. Толстой из университета вышел без диплома и уехал в деревню, чтобы стать помещиком.

Вообще Толстому свойственно было все время начинать новую жизнь, составлять ее точный план, ставить какую-то цель (обычно возвышенную, но не всегда…). В этом отъезде в Ясную Поляну (она досталась именно ему) заметны два влияния: Руссо и Гоголя. Руссо вообще своего рода ключ к Толстому, в том возрасте его кумир до прямого идолопоклонства: ЛН носил вместо образка ладонку с его миниатюрным портретом на шее. И до конца жизни главные идеи Руссо оставались для ЛН непререкаемыми истинами: человек должен вернуться к естественной жизни, к природе, и тотчас станет счастливым. А неестественная жизнь цивилизации – корень всех бед. Толстой отнесся к этом серьезнее, чем кто другой, это видно и в «ВиМ», и в его «толстовстве», и в школьной практике. Так же всерьез ЛН принял у Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». Гоголь там поучает, каким образом каждый должен выполнять свои обязанности, чтобы быть идеальным губернатором или помещиком. Вот ЛН и принялся воплощать гоголевскую программу в жизнь. Как – см. действия Пьера после приобщения к масонству или рассказ «Утро помещика». Школы, больницы, новые дома взамен ветхих избушек… Но, в отличие от Пьера, юный Толстой очень хотел немедленно понять, как относятся к его благотворительности крестьяне. Возможно, он хотел услышать, как они его хвалят и благодарят, но не в глаза (в глаза еще соврут), а между собой. Для этого он раздобыл себе какую-то серую хламиду из парусины (облаченье странника) и обходил окрестные селенья, как некий Гарун-аль-Рашид. Его действительно не узнавали и принимали за «странного» человека, в большой степени благодаря очень простой, «мужицкой» внешности, а потому при нем спокойно обсуждали действия яснополянского помещика. Но не хвалили, а ругали – см. далее о Пьере. Больше всего ЛН был обижен тем, что мужики не верили в его бескорыстие, а были убеждены, что все эти нововведения придуманы для пущего страдания крестьян. Разочарованный благодетель сбросил хламиду, свернул благотворительность и уехал в Москву.

1848 – 50 годы он проводит в Москве и в Петербурге. Цель у него теперь – стать светским молодым человеком, comme il faut. Редкий случай, когда цель возвышенной не назовешь, особенно это странно, если взглянуть на годы (другие в это время грезили революциями в Европе, а он, наоборот, в аристократизм ударился…). Но и к этому делу он отнесся с серьезной добросовестностью. Чтобы соответствовать идеалу «комильфо», надо было сосредоточиться на четырех вещах: 1) идеально говорить по-французски, 2) отлично танцевать, 3) отрастить длинные полированные ногти, 4) иметь скучающий и равнодушный вид (в стиле Онегина – устойчивая мода). Об этом сам ЛН потом рассказывал с насмешкой. А тогда он стал членом компании, куда входили еще трое таких же шалопаев, и два сезона их встречали с распростертыми объятьями на всех светских собраниях и особенно балах. ЛН, как ему свойственно, считал себя не соответствующим идеалу (благодаря той самой «мужицкой» физиономии), но на его популярность это никак не повлияло. Еще бы: шайка шалопаев состояла из богатейших женихов России.

В то же время ЛН решил, что оставаться без диплома, три года отучившись в университете, как-то глупо. К восточным языкам (тем более – в Казань) он уже не вернулся, а поступил на юридическое отделение Петербургского университета. Но теперь он уже был человеком опытным и независимым, сидеть на лекциях три года в его планы не входило. Он выяснил, сколько экзаменов надо сдать, чтобы получить диплом. Получилось, что это можно провернуть в один «сезон», если сдавать по экзамену в неделю. Договорился. Сдал. Получил диплом. Никогда им не пользовался. Вообще учился он как-то играючи. Освоил чуть ли не 16 языков. Уже лет в 50 решил: неплохо было бы Гомера в подлиннике почитать. Нашел себе учителя, освоил древнегреческий и почитал. Примерно в то же время до него добралось всеобщее увлечение медициной. Он снова с кем-то договорился и вроде бы прослушал курс и даже поучаствовал в практических занятиях. Может быть, если б захотел, получил бы и диплом медика, но дипломы его к этому времени уже совсем не интересовали, а практиковать он не собирался.

Живя такой насыщенной и интересной жизнью (балы и университет в одно и то же время), он, несмотря на свое очень крупное состояние, умудрился (как и Пьер) влезть в очень крупные долги. Да и вообще запутался в этой жизни, стал ощущать тоску, пустоту, корить себя за никчемность и безнравственность… И тут в Москву приехал его старший брат Николай, офицер, служивший на Кавказе (прототип капитана Тушина). Взглянул на младшего братишку, огорчился, да и увез его с собою на Кавказ, служить. Еще раз начать все сначала.

Уехали они весной 1851 года. Об ощущениях и планах этого отъезда ЛН очень ярко написал в «Казаках» (хотя позже, уже в 60-е годы, но по этим воспоминаниям). И про оставшуюся за плечами сложность и запутанность московской жизни, и про долги, и про желание начать сначала и стать наконец «вполне хорошим» (а заодно, ведя скромную жизнь армейского офицера, года за два, за три расплатиться с долгами…). И это ощущение приближающегося счастья вдруг получило совершенно реальное, зримое воплощение – горы. Когда он видит в первый раз белую, далекую, сияющую гряду Кавказа, становится ему легко и радостно, и к каждой новой мечте о будущей счастливой жизни он прибавляет неосознанно: «и горы». И это, кстати, общее чувство, как ни странно. Кавказ – какое-то и впрямь «средоточие силы».

Но тут, конечно, началась обычная жизнь, которая вылилась опять в ряд разочарований, огорчений, недовольство собой, возмущение армией… За два года службы ЛН был уж сыт ею по горло и готов выйти в отставку, но тут началась Крымская война (1853), и до ее окончания все офицеры должны были оставаться на службе. Раз так – он решил воевать по-настоящему. Заодно проверить, насколько он сам храбр. Перевелся сначала в Дунайскую армию (против турок), а потом в Севастополь (1854). Если подумать, мы ведь очень рисковали остаться без «ВиМ» и всего прочего, потому что выжить в Севастополе, да еще на том самом четвертом бастионе (ЛН стал артиллеристом) повезло совсем не каждому… А он только едва-едва начал всерьез писать. Но сначала дорасскажем про войну, а про писательство потом. ЛН воевал отлично, но был у начальства (высокого) на плохом счету, потому что, как обычно, видел вокруг идиотизм в преступных масштабах и не молчал – предлагал разные меры, как все улучшить. И как батареи потолковее переформировать, и какие стрелковые батальоны надо им придать… Он писал раппорты в перерывах между боями. За бои его представили к Георгиевскому кресту (напомнить: награда, которую дают только за личную храбрость и мужество, самая почетная – солдатский железный крестик). А за прожекты из наградных списков вычеркнули. В итоге наградили именным оружием, орденом, медалью, но это не то, да и вкуса к наградам у ЛН уже не осталось.

Начальство более всего «досадило» Толстому знаменитым сражением на Черной речке. ЛН никогда этого им не простил. Вся злость «ВиМ» против штабных и диспозиций вдохновлена этим жутким разгромом. Он ничего не мог в нем изменить, но отомстил, причем на века: всем рассказал, как сволочи и идиоты губили наши армии. Если народ забыл, суть дела вот в чем: решили дать под Севастополем сухопутное сражение; нарисовали диспозицию: правые колонны «марширен», левые колонны «марширен» и одновременно с двух сторон атакуют неприятеля, осуществив два обходных маневра. Как пелось в солдатской песне (чуть ли не толстовского сочинения):

Гладко было на бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

Одна колонна (половина войска) подошла к Черной речке в срок и вступила в бой с противником, превосходившим наши силы двое. А другая колонна в это время пересекала овраги, которых авторы диспозиции на карте не заметили. И подошла через несколько часов, измотанная. Противник к тому времени расправился с одной половиной нашего войска и все силой обрушился на вторую половину…

ЛН же более всего досадил начальству своим проектом газеты для солдат («Военный листок»). Сначала написал раппорт о том, что такой листок был бы полезен для поднятия духа войска; потом (когда ему, видимо, намекнули, что денег на листок никто не даст), решил издавать его на свои средства, а для этого продать «на вывоз» свой дом в Ясной Поляне. К счастью, сам Николай I это издание запретил.

Война войной, а ЛН постепенно начал понимать, что настоящее его призвание – писательство. Писал он, конечно, уже давно. С 1847 года и до конца жизни вел свой «Дневник» – можно сказать, черновик всех его художественных книг. Это постоянный скрупулезный разбор всех мыслей и поступков (опубликованный – только не вздумайте читать; текст абсолютно честный, а потому ужасающий). То, что потом всех будет потрясать как виртуозный психологический анализ, он сначала отработал на себе, а потом приложил к своим героям – уже словно играючи.

1850 – две недоработанные повести (одна с разгулом и цыганщиной, другая называлась «История вчерашнего дня»).

1851 – 52 – «Детство»; опубликовано в 1852 в «Современнике». Два слова о публикации: Толстой не был уверен, что повесть хороша, и боялся, что славное имя графа Толстого подвергнется всеобщему осмеянию из-за слабой прозы. И он послал повесть в редакцию без имени, подписав буквой N. (Позже такое поведение ЛН совершенно справедливо будет объяснять завышенной самооценкой и обостренным самолюбием – в данном случае еще по сути юношеским). Некрасов даже и не знал, чей текст печатает, где автор, что с ним. А автор отправился воевать…

1853 – 54 – рассказы по армейским впечатлениям: «Набег» и «Рубка леса». Вполне себе толстовская проза, но, конечно, наброски.

1854 – «Отрочество».

1855 – «Севастопольские рассказы». Их три («Севастополь в декабре», «… в мае», «…в августе»). Вот эти рассказы печатались уже с подписью графа Толстого, и все были потрясены и небывалой точностью и правдой, и необыкновенной силой слова – и простого (без выкрутас), и совершенного. Толстого признали.

1856 – «Юность».

В том же 1856 году он выходит наконец в отставку в чине поручика (война окончилась). Приезжает в Петербург, знакомится со всеми своими коллегами, в то время еще дружно собиравшимися в «Современнике». Его все приняли с восторгом, о книгах его писали только хвалебные рецензии (а ведь он почти ничего еще не написал). Но вскоре он вдруг порывается опять все бросить и начать сначала. Впервые в его жизни (но не в последний раз) литература показалась ему делом пустым, ненужным и бесполезным. Впрочем, сначала он просто поехал за границу – в основном на людей посмотреть…

Поездка эта заняла большую часть 1857 года. Он видел Францию, Швейцарию и Германию. Впечатления остались самые тягостные. Ужасной показалась алчная и азартная торговля на бирже. Еще хуже – публичная смертная казнь (гильотина) в Париже. Особенно потрясло ЛН, что народ толпами валил взглянуть, как будут рубить голову, что денежки платил за комнаты в гостинце с видом на площадь. Ему самому такая комната досталась просто как постояльцу, и хозяева гостиницы, желая сказать что-то приятное, намекнули: вот, мол, как повезло… Он выехал оттуда в тот же час, вообще уехал из Парижа. Видев только что сотни смертей на войне, счел диким любоваться на еще одну. И парижан (да и всех европейцев заодно) – дикарями и варварами…

Однако в 1860 году он съездил за границу еще раз: задумал открыть народную школу и решил изучить, как поставлено образование в просвещенной Европе. Ему, как графу (и небедному), позволяли приходить на уроки и созерцать процесс. Впечатление осталось удручающим: дети запуганы, везде одна зубрежка… Свою школу он решил сделать совсем другой.

В основе и школьных, и литературных его замыслов лежит по сути одна и та же проблема: что мешает совершенному ребенку вырасти в совершенного взрослого? («Человек родится совершенным», – это первый и главный постулат всех его теорий). Мысль о первородном грехе почему-то в голову ему не приходила – как и Руссо, с которого ЛН брал пример (в педагогике в том числе). По Руссо выходило, что у человека 3 главных врага: 1) внимание к себе (рефлексия), 2) ложь, лицемерие и искусственность (цивилизация), 3) насилие воспитателей. Вот если предоставить деток их природе (совершенной), то и вырастут они… идеальными людьми. Сказать, что в упреках Толстого современной ему педагогике нет правды, нельзя. Мы сейчас и представить себе не можем, до какой степени муштровали, например, девиц, готовя их для светской жизни. Гувернантки буквально отрабатывали каждый шаг, поворот головы, взгляд, поклон, каждое слово… Сказать что-то запросто, от себя – да разве ж можно! На все есть правила и образцы. А то вдруг ляпнешь что-нибудь вульгарное и неприличное, вдруг сделаешь какой-то недозволенный шаг, и тебя ославят всем обществом. И лицемерие в такой системе воспитания было естественным и первым результатом. Вторым – бездумие, неспособность рассуждать (а значит, и критиковать…). В запальчивом азарте ЛН написал: «Воспитание… по известным образцам не плодотворно, не возможно, воспитание… портит людей». В другой раз, возмущенный какими-то попытками проф. Мечникова как-то усовершенствовать нашу биологическую породу (вряд ли особо радикально – так, с помощью простокваши, вероятно), Толстой и о нем едко написал: «Он <проф. Мечников>хочет исправлять природу, он лучше природы знает, что нам нужно! У китайцев есть слово «шу», это значит – «уважение»… просто уважение, уважение ко всему и за всё. Когда мы, наконец, научимся уважению к жизни?»

Все так. Но если предоставить деток их природе – ну ничего хорошего не выйдет, извините…

Вернувшись в Россию, ЛН деятельно занялся школой, которую он еще до отъезда открыл в Ясной Поляне. И дальше его жизнь в каком-то смысле шла большими полосами: то педагогика, то литература. Сначала – педагогика.

1859 – 62 – Яснополянская школа. На свои деньги открыл, набрал даже нескольких молодых учителей. Сам преподавал два предмета: первый – русская словесность (понятно), второй (пусть попробуют угадать) – гимнастика. Все-таки он военный, ловкий и сильный человек. Мысли, которые у него появлялись в процессе работы, он оформлял и печатал как статьи: «О народном образовании», «О методах обучения грамоте» и др. В 1862 издавал журнал «Ясная Поляна» – о школе. Надо сказать, что занимался он этим одновременно с Ушинским и все время с ним спорил. Оба они заложили основу нашей современной «началки», но Ушинский все же предлагал более профессиональные решения. Толстой отталкивался от того, как удобнее было ему самому, – но ведь не каждый же учитель Лев Толстой.

Помимо школьных дел, он еще исполняет обязанности предводителя дворянства как раз в то время, когда проходила крестьянская реформа. Крестьяне должны были как-то размежеваться со своими помещиками, возникало много спорных дел, которые и разбирал вот такой выборный «начальник». Толстого выбрали, по-видимому, и благодаря его богатству с титулом, и потому что человек он был «геройский», сильный. А потом очень о том пожалели: все спорные дела без исключения Толстой решал в пользу крестьян. На него жаловались и писали доносы.

А еще, кроме всего прочего, в то же самое время ЛН познакомился с Софьей Андреевной Берс, дочкой московского врача, влюбился и женился. Ему было уже 34, ей – 17, но первые годы брака проходили вроде бы идиллически.

В 1862 году (очень неспокойном, взрывоопасном) школу закрыли, провели обыск и в самой школе, и в имении Толстого. Сам он отсутствовал, дома были лишь тетушка Ергольская и молодая жена, когда вдруг нагрянули конные жандармы и перевернули все вверх дном, до полусмерти напугав обеих женщин. Отчасти Толстой был сам виноват в этой дикой вылазке. Дело в том, что он любил привечать всяких любопытных типов «из народа», и таким образом к нему в доверие (и в дом) проник «тайный агент». Прижился, наболтал множество небылиц, казался симпатичным и забавным. Может, ему и самому понравилось жить в доме графа, но служба требовала донесений о злонамеренной графской деятельности, а доносить-то было нечего. Живет себе граф, возится с детишками, хозяйством занимается, жена у него молодая… И стал агент писать небылицы о том, что у ЛН в доме есть подпольная типография для печатанья листовок и что, мол, текст листовок граф сам лично вырезает на типографском камне, а камни те хранит под половицами в конюшнях. Жандармы вывели коней, расчистили навоз, подняли половицы – нет камней. Тогда агент сказал: должно быть, он их в пруд перепрятал. Разделись, полезли в пруд, в тину, к лягушкам. Все обшарили, но ничего, конечно, не нашли. Так и уехали ни с чем. Толстой, вернувшись, был взбешен. Написал царю яростное письмо о том, что это ведь недопустимо – врываться беззаконно в частный дом, пугать людей. И очень интересная деталь: ЛН Бога благодарил, что его дома не случилось – а то бы не сдержался и убил кого-нибудь из лихой жандармской команды.

После этого ЛН остался без дела – и без школы, и без обязанностей предводителя. И занялся «ВиМ». К общему счастью – в том числе и к своему. Это, наверно, было лучшее время его жизни. Роман писался около 7 лет, за это время ЛН почувствовал себя наконец писателем в полной силе. И в доме еще был семейный мир. Дети рождались и росли пока тут же, в Ясной Поляне. Можно рассказать здесь об одной преамбуле романа-эпопеи – небольшой повести «Казаки» (опубликована в 1863), которую мы уже упоминали. В ней уже очень ясно сформулирована одна из главных тем всего, чем жил Толстой: как преодолеть пропасть между крестьянством и дворянами? Как научиться быть таким же естественным, простым и счастливым, как люди, живущие «вместе» с природой? Этот вопрос Толстого явно мучил, он так или иначе есть во всех его более поздних книгах; в конце концов от слов ЛН перешел к делу, но покоя мятущейся душе так и не нашел. Его герой-дворянин все же остается человеком чересчур привязанным к цивилизации, неспособным к «погружению» в естественную жизнь. В «ВиМ» Толстой еще как-то смягчает остроту вопроса: у него Н. Ростов и Пьер Безухов сумели как-то «опроститься». Герой «Казаков» Оленин – нет. Он несет свою сложность и испорченность (цивилизацией) в самом себе, а потому портит все, к чему прикоснется. В повести у него два антипода: казак Лукашка, погибший в стычке со «злыми чеченами», герой без страха и упрека, и дед Ерошка – доморощенный философ (охотник и проводник), который изрекает, может быть, самую любимую толстовскую мысль: «Все Бог создал на радость человеку». Но войти в этот простой «рай» герой не может и бежит куда-то прочь (от самого себя?) – начинать новую жизнь (с понедельника…).

О «ВиМ» сейчас можно не говорить. Разве что про колоссальный объем работы, переделки, сначала нападки критики, а потом признание. Н. Страхов первый решился сказать, что именно эта книга впервые стала нашим вкладом в мировую литературу.

Потом настал черед педагогики. Толстой вновь открывает школу, а главное (для нас), он пишет книги для начальной школы: «Азбука», «Новая азбука», «Книги для чтения». У этого «проекта» есть две важные стороны: идейная и стилистическая. Писать для маленьких детей – это особое искусство. А Толстой, работая с крестьянскими детьми, провозгласил, что это «нам» надо учиться у них писать, а не наоборот. В рассказах, из которых состоят его учебники, он сознательно пытался воспроизвести стиль своих учеников. И считал, что эта лаконичность, краткость и определенность – высшее достижение литературы (а вовсе не какой-то Пушкин…): «…чтобы не было ничего лишнего и фальшивого».

Смысл же замысла был таков: Толстой решил положить конец хотя бы культурному расколу в русском обществе. До Петра русская культура была едина: и крестьяне, и их князья слушали одни и те же песни и былины, имели одинаковое представление о мире, о красоте, о правде… После Петра дворяне стали получать образование европейское, а крестьяне остались вовсе без образования, но все с теми же песнями и сказками. И вот ЛН задумал написать учебники, по которым учились бы все русские дети «от царских до мужицких». Тогда будет надежда, что когда-нибудь они поймут друг друга и вновь станут одним народом. Такую же задачу – написать хорошие учебники для всех – в то же время поставил перед собой и К.Д.Ушинский. И надо сказать, что до сих пор рассказы Ушинского и Толстого сохраняются в учебниках для начальной школы. Их там примерно поровну, хотя Толстой с Ушинским сильно спорил и исходил из других «целей и задач», нежели профессиональный педагог. Подход Ушинского – «развивающий», заставляющий рассуждать, работать своим умом, расширяющий кругозор. В его рассказиках есть и элементы физики, и элементы истории. Подход Толстого прагматичный. Во-первых, он считал, что знать чересчур много вредно. Крестьянину нужно уметь читать (указы и Св. Писание), писать (прошения) и считать (иначе обдурит любой купец и перекупщик). Можно сообщить кое-что и про «окружающий мир» – но сугубо практическое. Например, в учебнике русского языка (9 кл.) есть упражнение с его статей «Для чего ветер?». Это очень толстовская постановка вопроса: не отчего ветер, а «для» чего? Что можно из него извлечь полезного? Ушинский заложил основу современного подхода к образованию, нацеленного на научный прогресс, на исследовательское любопытство и расширение кругозора. Толстой все это считал злом. Идеал – жизнь простого мужика, патриархальная, натуральная, простая, и никакой прогресс не нужен, а как раз наоборот: лучше бы все вернулись к такой жизни.

Вокруг толстовской педагогики начались яростные споры, и он постепенно отошел от этого дела, вернулся к «большой» литературе. В 1873 – 77 гг. пишет «Анну Каренину» (публикация – 1875 – 77). Современная семейная драма после исторического романа. Критики отмечали, что ЛН совершил невозможное – ни в чем не повторился. Хотя идеал жизни здесь все тот же – естественная жизнь мужиков. Аспект другой – «мысль семейная», а не «мысль народная», как в «ВиМ».

Толстой, конечно, педагог до мозга костей. Пишет так, что невозможно не понять, не поверить, забыть. Но этого ему мало. В начале 80-х годов в нем происходит некоторый внутренний перелом, и из художника он все больше становится проповедником, «учителем жизни». Все, во что он верит, кажется ему абсолютно бесспорным. А то, что в жизни все иначе, – так уж сколько раз он видел, как в жизни правит глупость, корысть, дурные привычки, бессмысленные формальности. Весь свой огромный авторитет, заработанный великолепными художественными текстами, он теперь бросает на то, чтобы всех обратить в свою правду. Есть у отцов такая присказка: «Не будь вельми прав…» Но церковный авторитет тоже кажется ЛН пустой формальностью.

Начинается это с «Исповеди» 1879 – 81 года. Он пишет там о своей вере в Бога (без которой ЛН, по его словам, готов был вешаться) и вновь про свой идеал – «жизнь простого трудового народа и тот смысл, который он придает ей». Пытался доказать, что уже теперь ему все ясно и все у него хорошо. Однако в том же 1881 году пытался уйти из дому, чтобы опять начать все сначала. Семья вообще давалась ему тяжело.

Тогда же, в начале 80-х, семья переехала в Москву: детей пора было учить всерьез, в гимназиях. Тогда же проходила перепись населения Российской империи, в которой приняли участие многие «сознательные» интеллигенты (грамотных переписчиков не так-то просто было и набрать), начиная со студентов. Участвовал в этом Чехов – самым экстремальным образом: он поехал на Сахалин, остров каторжников. А Толстому достался район московских ночлежек. То, что он там увидел, довело его до точки взрыва. К тому же городские трущобы подтвердили его главный тезис: жить надо на земле. ЛН утверждал, что в деревне люди никогда не опускаются до такого безнадежного состояния. Да еще московские власти запретили нищим побираться «Христа ради» – чтобы не портили вида столицы. То есть как это – в христианском государстве запретить молить о милосердии именем Христа? Так возопил ЛН и окончательно уверился, что в этом государстве все – ложь, лицемерие и зло. И стал писать статьи – и политические, и богословские («Критика догматического богословия», «Соединенное исследование четырех Евангелий», «В чем моя вера?» «Царство Божие внутри вас»). Читать это нет никаких сил – примерно как идейное советское вранье. Всякая ложь мучительно скучна, если только не возмущает до ярости. Хотя вопросы веры для него действительно в это время значат очень много.

В 1886 году он пишет драму «Власть тьмы» («против предрассудков») и знаменитый рассказ «Смерть Ивана Ильича» – о страхе смерти. Мораль: каждый человек перед смертью одинок, весь мир становится ему чужим. И если он жил пустой и ложной жизнью, смерть будет его пугать. Но, может быть, он сможет отыскать в своей жизни хоть что-то, на что можно опереться. Есть у него другой рассказ – «Три смерти» (1859), где почти то же сказано в виде трех притч, точно, жестко и абстрактно. В лесу срубили дерево – оно упало и умерло красиво и легко. Однако, упав, дерево придавило крестьянина, который его срубил. Крестьянин умирает через несколько минут, спокойно и благолепно. А в это время в господском доме умирает барыня, изводя всех окружающих капризами, терзаясь постоянным страхом. Мораль – чем ближе к природе, тем легче будет умирать. Но это была еще абстракция. «Смерть Ивана Ильича» – это мысль о своей смерти.

Вторая больная для Толстого тема – грех блуда, попытки его побороть. Знамениты два достаточно скандальных рассказа – «Крейцерова соната» (1887 – 89) и «Отец Сергий». Не знаю, надо ли об этом говорить – еще читать начнут. С другой стороны – «Крейцерова соната» уж очень знаменита в мире. Хотя Р. Роллан недоумевал: и что уж чувственного нашел толстой в этой печальной музыке? Прокомментировать эту тяжелую тему, наверно, можно так: грех блуда часто есть «изнанка» гордости, которая считается грехом «прозрачным» и «невидимым». Это знак и сигнал, но ЛН его не понял. Насчет того, что некому было объяснить, списать тут вряд ли что получится. Сестра его стала монахиней в Шамордино, и ЛН ее там навещал. И в Оптину, как известно, приезжал, и за ручку двери Макария Оптинского держался – но не открыл ее. Макарий с большой скорбью говорил, что вряд ли он покается, так как чересчур горд.

Возмущение его государственной ложью и бездушием переходит в стадию почти революционного протеста. В 90-е годы в России был голод. Говорить об этом открыто запрещалось – глухо упоминали «недород», а целые губернии от голода мёрли. Правительство с ситуацией не справлялось – помогала общественность. Толстой в Рязанской и Тульской губерниях открыл 200 столовых, где кормили голодающих бесплатно. И вновь писал о своем возмущении.

Взгляды его сложились к тому времени в законченное учение, которое называется «толстовство». Если предыдущий рассказ о его метаниях можно как-то сократить или совсем опустить, то про толстовство надо сказать четко. Главные постулаты таковы:

1. «Непротивление злу насилием». Отказ от государства, армии, войны и любых карательных воздействий. Заменить их «любовным единением людей». Кстати, заодно нужно отказаться и от убийства животных и не употреблять их мясо в пищу. Поздний Толстой – вегетарианец.

2. Цивилизация (города, заводы, науки) есть зло; человечество должно вернуться к естественной жизни крестьян.

3. Церковь есть ложь; верить надо в душе, без таинств, без литургии, иерархии и каких бы то ни было внешних форм (потому что они, на взгляд ЛН, фальшивы и вообще стали частью государственного насилия).

4. Искусство тоже фальшь и ложь, поэтому не надо его создавать. Мысль эта у него старая. Он оперу еще в «ВиМ» изобразил как набор нелепых условностей. Потом стал учиться писать у крестьянских детей. Потом решил, что в театре вообще слишком много условного – обругал Шекспира. Потом стихи счел слишком вычурным изобретением и приписал к плодам поздней и неестественной цивилизации. И, кстати, зря. Как это ни удивительно, но стихи (ритмическая речь) древнее, «первичнее» прозы. Это выяснили уже в начале ХХ века. Очень красиво показал стихийную исконность поэзии Толкин в образе Тома Бомбадила. Так что Толстой и тут ошибся.

 

По всему миру у его учения находятся последователи. Не только в России – в США и в Японии! Организуются общины, пытаются устраивать сельскохозяйственные коммуны, вести в них естественно-вегетарианский образ жизни. Самое интересное, что у некоторых получалось. И когда у нас стали создавать колхозы, эти толстовские артели наивно говорили: а у нас уже есть колхоз. И всего много, и все хорошо. Но так как их идеи были идеологически неправильны, то все у них отняли, а самих отправили куда подальше. Пытался в юности поучаствовать в такой артели И.А. Бунин.

И сам Толстой старался жить крестьянской жизнью. Тачал себе сам сапоги. Пахал (а про него рассказывали анекдот, как входит лакей и почтительно докладывает: «Барин, пахать подано»). Считал, что всю землю в своем имении по совести он должен поделить с крестьянами поровну. Жена приходила от этого в ужас. Литературные свои доходы ЛН тоже считал не очень праведными (игрушки образованных эксплуататоров, все за счет крестьян). Дети к тому времени выросли в основном, получили образование, могли и сами себе на жизнь заработать, но все-таки оставлять их без родового гнезда Софья Андреевна считала дикостью.

Последний большой художественный текст, созданный Толстым, – роман «Воскресенье» (1889 – 99). Написан он жестко и сильно. Опять все любимые толстовские темы: ложь государства, желание преодолеть разрыв между простым народом и привилегированной верхушкой, жажда духовного возрождения. И одна новая – симпатия к революционерам и к идее революции. И еще отрицание Церкви и таинств. В общем, гремучая смесь, которая дорого ему обошлась. Он изобразил в этом романе литургию и причащение примерно так, как оперу в «ВиМ» – «остраненно», как скажет Шкловский. Вышло кощунство. В ответ Победоносцев (лично ЛН не любивший) добился у царя разрешения отлучить Толстого от Церкви, о чем было объявлено в «Определении святейшего синода» от 20 – 22 февраля 1901 года. А ЛН опубликовал «Ответ на определение синода», где объявил о полном разрыве с Церковью – как с пособницей правящих классов (гласит биографический справочник). В этой трагической распре существенную роль сыграли азартные зрители. Со стороны ЛН – «толстовцы», со стороны революционеров – В.И. Ленин («Лев Толстой как зеркало…»). И вся «прогрессивная общественность», гордившаяся безверием и нелюбовью к Церкви. Интересно, что теперь церковная сторона говорит об этом «инциденте» с сожалением и при всякой возможности поясняет: у Толстого был колоссальный авторитет, он в том же «Воскресении» прямо страницами цитирует Евангелие; малообразованная и некрепкая в вере паства могла пойти за ним и не заметить, что идет куда-то не туда. Значит, ничего не оставалось, как объявить гласно: учение графа Толстого с учением Церкви ничего общего не имеет. И выбирайте сами, что для вас важнее: быть с Церковью или с графом Толстым. Напоминают также, что никакой «анафемы» (как в рассказе Куприна) по храмам не объявляли – это уже фантазии. А вот сторона «толстовцев» в лице соответствующих сотрудников Ин-та мировой литературы (и лично тов. Урнова) у меня на глазах страстно восклицала: «Не позволим церковникам снять с нашего Толстого анафему! Защитим дело его жизни!» Правда, это были еще 80-е годы, хоть и самый конец.

Все же придется кратко пересказать сюжет, хотя бы потому, что впереди у нас «На железной дороге» Блока. Главный герой – князь Нехлюдов (ЛН часто дает эту фамилию героям автобиографическим) – оказывается присяжным в суде и узнает в подсудимой свою давнюю «любовь», горничную своей матери Катюшу Маслову, которую теперь обвиняют в отравлении купца, «гулявшего» в заведении, куда она в итоге попала. Совершенно понятно, что травить она никого не собиралась, но всем это безразлично, и ее осудили на каторжные работы. А у Нехлюдова проснулась совесть. И он сначала попытался законным путем опротестовать приговор (не получилось), а потом решил искупить вину, покончить со своей пустой и ложной жизнью, поехать вслед за Катюшей в Сибирь и вообще на ней жениться. Катюша не пришла в восторг от этого предложения, но и не «отшила» князя бесповоротно. Кроме всего прочего, он стал ей помогать – а больше-то и некому было. Нехлюдов же вдруг начинает видеть ту изнанку жизни, которую привилегированные слои никогда не видят. Описание тюремной камеры и истории сокамерниц Катюши написаны с таким беспощадным натурализмом, что, помню, одна моя одноклассница, читая это в школьном лагере, переворачивала соответствующую страницу пинцетом – не могла заставить себя к ней даже притронуться. Сама Катюша постаралась давным-давно забыть, что когда-то была человеком, но появление Нехлюдова и его хлопоты все же заставили ее очнуться и вспомнить. Эпизод воспоминаний как раз и отзывается у Блока:

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь о бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною.

Скользнул – и поезд вдаль умчало.

У Толстого Катюша специально бежала на станцию по мокрому снегу, в распутицу, чтобы увидеть проезжавшего Нехлюдова (тогда гусара), но он ее и не заметил… Не знаю, стоит ли об этом рассказать сейчас или отложить до Блока.

Теперь о революционерах. Это самые «положительные» герои «Воскресения», причем живые и симпатичные. Появляются они там словно бы «попутно»: Нехлюдов похлопотал, чтобы Катюшу перевели к «политическим», а потом вместе с ними вели по этапу на каторгу. Формально условия были одинаковы и у политических, и у уголовных, но политические относились друг к другу по-человечески. Толстой их оправдал (даже кровавые убийства), во-первых, тем, что правительство поступало с ними жестоко, как на войне – и они отвечали тем же, причем во имя «блага всего человечества». А во-вторых, тем, что они занимались самосовершенствованием, а это, по Толстому, важнейший критерий нравственности человеческих поступков. Например, девушка-революционерка, идя по этапу рядом со слабой женщиной, у которой на руках был к тому же ребенок, ребенка отобрала и несла сама. Благодарности не принимала, в споры тоже не позволяла вступать. Среди этих людей Катюша встречает некоего Симонсона, доброго, деятельного, хозяйственного, на все имевшего свои правила. Он тоже (как Нехлюдов) сделал ей предложение, и она выбрала его. Тут их пути с Нехлюдовым разойдутся, роман закончится, но оба, по мысли автора, пережили нравственное воскресение и уже не вернутся к пустой и греховной жизни.

«Воскресение» писалось долго и написано сильно. Оно вдвое короче предыдущих романов – главным образом за счет стилистической скупости и точности. Первый абзац часто приводят как пример отношения ЛН к городской цивилизации, которую считал неестественной, враждебной человеческой природе (или как пример периода): «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробившуюся травку… как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже в городе».

В последние годы жизни писал он больше публицистику, но есть и серьезная проза – рассказ «Хаджи-Мурат» (1896 – 1904), со знаменитым символом-чертополохом в начале. Так ведь и впрямь символизм был уже в разгаре, литература жила своей жизнью, и как-то трудно соотнести с нею все эти толстовские искания. А судя по воспоминаниям, все это как-то очень органично уживалось. Теперь же наши дети с трудом усваивают, что Толстой дожил до 1910 года – для них он остался где-то в 60-х, где «Война и мир». Ах, если бы…

Еще одно радикальное решение кн. Нехлюдова – отдать мужикам свою землю – Толстой и сам порывался осуществить. Несколько раз уходил из дому, но жалел жену и детей – возвращался. 28 октября (10 ноября) 1910 года он все-таки тайно покинул Ясную Поляну, якобы решив поехать на юг и жить там по-крестьянски, в избе. На несколько дней его буквально потеряли, потом нашли на маленькой станции Астапово: в дороге ЛН заболел воспалением легких и вынужден был сойти с поезда. В промежутке между Ясной Поляной и Астаповым он побывал в Оптиной, но не покаялся (как и предсказывал с сокрушением Макарий Оптинский). Когда стало известно о его болезни (а об этом кричали все газеты), Оптина послала к нему о. Варсонофия со Св. Дарами (невзирая ни на какие определения синода), однако верные и рьяные толстовцы старца к умирающему не пустили. Биографический словарь 1971 года заключает историю Толстого такими словами: «10 (22) ноября его похоронили в Ясной Поляне в лесу, на том месте, где в детские годы он вместе с братом искал «зеленую палочку» – символ всеобщего братства и счастья людей». Иначе говоря – в неосвященной земле. Ну и дальше – про всемирную известность…

Урок 3. (Система образов – ?) Вводно-организационный.

Скорее всего этот урок еще не будет началом больших разговоров. Сначала нужно сделать 3 вещи: 1) проверить текст, 2) спросить биографию, 2) рассказать о замысле «Войны и мира». Возможно, если время останется, тут же рассказать и о том, что такое роман-эпопея и чем она отличается от просто романа (это вписано в опубликованный план урока, но совершенно ни к чему так жестко привязывать вспомогательный материал к принципиальному разговору).

О замысле рассказываю весело. Первая идея: «Война и мир» – роман исторический. Эпическая дистанция между событиями и временем его создания – 50 лет. Примерно как от нас до Великой Отечественной. Едва это осмысливают, огорошиваю постулатом: всякий исторический роман пишут на самом деле для того, чтобы решить современные проблемы. Прошлому задают вопросы своего времени, потому что исторические закономерности можно рассмотреть только на расстоянии. Вообще обычная романная эпическая дистанция – лет 10. Тургенев гордился тем, что мог сократить ее лет до 2-3 (но не всегда выходило удачно). Толстой обдумывал глобальные проблемы – ему понадобились грандиозные события и дистанция в полвека. Так вот, интересно бы понять, какие современные (то есть 60-х годов 19 века) проблемы решает Толстой на таком историческом материале. Ход рассуждения: главное событие 60-х – реформы, предопределившие на десятилетия судьбу России (в первую очередь – реформа крестьянская). Решалась судьба страны и народа, но у народа, как всегда, не спросили, какого счастья он хочет. Некрасов ответил на это поэмой, а Толстой – романом, в котором, по его словам, любил «мысль народную» – мысль, в частности, о том, что историю вершит народ, а не «великие люди». Это отлично доказывается на примере войны 1812 года, когда именно народная война спасла страну от Наполеона.

Вторая мысль. Материал этот привлек Толстого не случайно, а по вполне понятной причине. После смерти Николая I из Сибири разрешено было вернуться выжившим декабристам. Толстой первоначально хотел написать роман, в котором действие происходило бы в 1856 году, чтобы взглянуть на реформы незамутненным взглядом отбывшего каторгу и ссылку Пьера и его же словами вынести суд. Однако, ставя в центр романа декабриста, Толстой вернулся к 1825 году. Этого оказалось мало: к 1825 году взгляды декабристов вполне сложились, а сформировали их события 1812 года. Но начинать с побед 1812 года тоже нечестно, и Толстой начал с русских поражений 1805 – 7 годов. А когда добрался до 1812, писать дальше уже не имело смысла: все главное было сказано. В одном из вариантов роман назывался «Все хорошо, что хорошо кончается»; этот принцип сохранен и в окончательном тексте.

Никакого особого теста по биографии я никогда не составляла и проверяла ее довольно халтурно. Даты жизни, участие в войне, годы работы над «ВиМ», названия двух других романов и десятилетия их выхода, основные положения «толстовства».

 

Д/З уже описано: разделить всех героев на 2 группы (третью оставить в запасе) по «совместимости», а потом предложить критерии, по которым сложились группы. Письменно. Проверяется простым обходом, отметка выставляется за факт невыполнения – «2». Все остальные отметки – за устный разговор.

Урок 4. Система образов.

Д/З Кроме того задания, которое вынесено в статью (сравнить прием у А.П. Шерер и именины у Ростовых), даю каким-нибудь энтузиастам статью о происхождении французских салонов. В кабинете есть несколько старых потрепанных экземпляров; в прошлом году я набирала этот текст заново, но он пропал в испорченном компьютере. Впрочем, дети плохо его пересказывали; может быть, лучше рассказать вкратце от себя?

Когда задаю сравнить два праздника, напоминаю, что всякое сравнение начинается с «общего», а «разница» – потом.

Урок 5. Семья и салон.

Часто бывает, что разговор про систему образов не укладывается в один урок или мы не успеваем записать выводы, критерии и проч. Тогда запись переходит в начало этого урока, и лишь потом мы переходим к теме. Это хорошо: тема компактная, может на урок не хватить.

Начиная разговор, напоминаю, что антитеза – универсальный принцип этого романа. Здесь все дано в сопоставлении. В данном случае – два праздника. Второе вводное замечание: в обоих случаях мы имеем дело с экспозицией. Это первое знакомство с героями, введение читателей в курс дела.

Далее идет опрос всех подряд с фиксацией каждой находки.

ОБЩЕЕ

Его не так уж много.

– В обоих случаях мы в среде высшей знати.

– Везде говорят о политике, о будущей войне.

– В обоих домах присутствуют Пьер Безухов и Анна Михайловна Друбецкая, которая везде хлопочет ради сына (в Питере – пристраивает его в гвардию, в Москве – добывает денег на обмундирование).

РАЗНИЦА

– В Москве и в Петербурге о политике судят по-разному: в Питере вынюхивают тайные интриги и придворные слухи и стараются попасть в тон с мнением двора, в Москве – от сердца, от души, хотя, может быть, и наивно.

– У А.П.Ш. немецкий экономный прием с чаем – и только. У Ростовых большой именинный обед на 80 персон; зовут всех. Ростов хлебосолен, не считает денег (и разоряется).

– У А.П.Ш. гостей встречают разными улыбками в зависимости от его положения в обществе. Ростов всем одинаково рад, улыбается тоже одинаково.

– К А.П.Ш. приезжают не потому, что хотят ее видеть. Здесь все устраивают какие-нибудь дела: князь Василий договаривается посватать Анатоля к княжне Марье, Анна Михайловна хлопочет за Бориса, большинство пытается уловить политические намеки и настроения двора и т.п. Одна княгиня Лиза думает, что это просто собрался дружеский кружок. У Ростовых действительно семейный праздник, и гости приезжают веселиться (кроме той же А.М. Др.). Разве что кто-то хочет приобщиться к хорошему обеду…

– Разговоры в салоне – своего рода ширма для закулисных интересов, поэтому «говорильная машина» должна крутиться ровно, без перебоев, но и без лишнего энтузиазма. Да никому темы бесед и не интересны так уж сильно – главный-то интерес в другом. Поэтому хозяйке приходится изыскивать гостя-угощенье, который будет в этот вечер главным «говорильщиком», светским особам вроде Лизы Болконской – заучивать готовые «топики» для поддержания беседы и повторять их по пять раз в разных домах. Кроме того, А.П.Ш. строго следит, чтобы никто не разговаривал чересчур увлеченно: это может разрушить декорации; поэтому она пресекла интересный разговор аббата с Пьером и присоединила их к безопасной общей говорильне.

А граф Ростов, наоборот, любил стравливать пару спорщиков (Шиншин и Берг) и с удовольствием слушать горячие дебаты.

– В салоне все чопорно и прилично, начиная с приветствия тетушки (вспоминаем «Отцов и детей»: незамужняя А.П., принимая мужское общество, очень нуждалась в присутствии пожилой родственницы) и кончая реакцией на идиотские рассказы Ипполита. А у Ростовых гораздо свободнее, там домашняя атмосфера даже среди гостей. И танец Данила Купор, и Марья Дмитриевна, которая отчитывала Пьера, «засучив рукава» своего парадного платья.

– В салоне одни взрослые, и атмосфера «взрослая», а у Ростовых в празднике участвуют дети, и выходки Наташи на самом деле и создают атмосферу настоящего праздника. (Кстати, надо обратить внимание, что Наташа танцевала с Пьером, хотя перед этим устроила неформальную помолвку с Борисом).

ВЫВОДЫ

Мы видели, как идет жизнь в двух противоположных «лагерях» романа. Точнее, мы видели, что любимые герои автора действительно живут полной и радостной жизнью, а нелюбимые жизнь буквально имитируют, причем получается это довольно скучно. Скучающая физиономия князя Андрея, конечно, дань моде – отчасти, но в большой степени это вполне естественная реакция человека, который хочет жить по-настоящему, на этот скучный балаган. (С точки зрения писательских расчетов вечер у А.П.Ш. – провальное начало, потому что он действительно скучен! Вот и пытаешься убедить детей, что роман вообще-то очень интересный, только вот автор нам нарочно ставит в самом начале такую коварную подножку. Вообще-то, если бы ЛН подумал о своем произведении с педагогической точки зрения – вошел бы в наше положение, – ни за что бы он так его не начал, да еще на французском языке).

Кроме того, мы видели, что даже в высшем свете, кроме вполне искусственной салонной жизни, бывает и вполне естественная жизнь семьи – и насколько же она полнее, радостней и лучше.

 

Д/З. Итак, форма существования любимых героев Толстого – семья, а нелюбимых – салон. Однако семьи тоже разные в романе, и принцип антитезы работает и внутри одного «лагеря». Отсюда задание: сравнить Ростовых и Болконских как две «породы» – общее и разница. Продвинуться при этом к сценам в Лысых горах.

Урок 6. Ростовы и Болконские

Это опять разговоры, в данном случае – с фиксацией на доске основных свойств тех и других (доска пополам, каждому клану по столбцу). Сначала, как всегда, про

ОБЩЕЕ

– Это любимые герои – в основном.

– В каждой семье есть «по уроду»: у Ростовых – Вера, у Болконских – Лиза. Неидеален и старик Болконский (крут с дочерью), да и графиня Ростова по временам проявляет кое-какие свойства «светского общества»: хочет для Николая богатой невесты и третирует бедную Соню. Кстати, надо спросить, почему у них Вера такая выросла. Получится любопытная вещь: Вера – старшая (граф скажет, что с ней перемудрили), а графиня сама принадлежала высшему обществу и стала воспитывать ее по светским образцам – и вырастила куклу. Но саму ее жизнь в основном исправила. Ее девичья фамилия Шиншина (у Фета позаимствовал), это ее родственник – дипломат и светский человек, который учит Болконского политике и цинизму.

– В каждой семье есть сыновья и дочери (и приживалки).

– В обеих семьях сыновья собираются на войну.

– В обеих семьях родителей чтут и уважают.

– В обеих семьях родители хотят своим детям настоящего счастья.

РАЗНИЦА

– Ростовы беднее и (как графы) менее знатны. Болконские – аристократы, которым и равных-то нет в романе.

– У Ростовых «полная» семья, но мать важнее, а отец ей подчиняется и угождает. У Болконских есть только отец, и его жесткая власть никем не смягчается.

– У Ростовых любовь выражают открыто, не стесняясь, у Болконских царит сдержанность, любовь глубоко в душе, а внешне почти не выражается.

– Ростовы живут безалаберно, по вдохновению, у Болконских все рассчитано, расписано по минутам, везде порядок (исключение – княжна Марья). Тут можно позволить себе лирическое отступление о порядке и беспорядке. Спросить: а почему у Марьи беспорядок? И почему вообще у людей в комнате или на столе бывает беспорядок? И почему князь Андрей все разложил в шкатулки и чехольчики? Интересно, что они наговорят. Обычно приходят к тому, что человеку трудно жить под гнетом чужой (родительской) воли, и беспорядок – неосознанный протест или просто невозможность вписаться в неорганичные, чужие рамки. А когда начинаешь строить жизнь по собственному плану, тут-то и заводишь во всем свой порядок. Кстати, у Ростовых вдохновение вполне гармонично устраивает их жизнь; беспорядок там только в денежных делах. Видимо, все там живут вполне своей жизнью.

– Болконские – люди рассудочно умные, интеллектуалы. Даже бедную Марью мучат геометрией. Спросить – зачем? Рассуждение отца всегда вызывает сначала смех: если дочка изучит геометрию, она станет умной, а значит, не позволит обмануть себя какому-то непорядочному жениху, который посватается к ее богатству, а значит, не будет несчастной. Потом кто-нибудь говорит: но ведь так и вышло? А кто-нибудь возражает: да, но не потому что она умела решать задачи, а потому что умела молиться. Тем не менее интуиции тут не доверяет никто. И даже музыка (стихия чувств) для Марьи просто тяжкая повинность, алгебра, а не гармония. Ростовы же не особенно умны (Наташа «не удостаивает быть умной», по выражению Пьера), зато очень чутки душой и очень музыкальны. И музыка для них естественна и радостна.

Это первые и очевидные вещи, которые называют всегда. А дальше начинаются непредсказуемые открытия. Во втором выпуске, например, заявили такие вещи:

– У Болконских всегда есть цель жизни. Мужчины хотят стать великими государственными деятелями, Марья разрывается между двумя желаньями: иметь семью или уйти в монастырь. Но в обоих случаях они ставят перед собой цель, которая потребует всех сил души. Болконские живут на пределе возможностей, стремятся к совершенству во всем, что они делают. Но они не умеют просто жить, ни к чему не стремясь, никуда не двигаясь, особенно Андрей. Их существование можно изобразить в виде вектора. Ростовы никаких целей не имеют – только желания. Они не стремятся к совершенству в отдаленном будущем – они стараются каждый день и час наполнить до краев и сделать совершенством. Ростовы умеют жить здесь и сейчас всею душой, но при этом не надрываясь. Изобразить их жизнь можно с помощью любимого Толстым круга – символа завершенности, совершенства и покоя.

Есть два аспекта, на которые надо вывести разговор, если дети сами о них не скажут.

Во-первых, сравнить отдельно сыновей и дочек (ход знаменитого педагога Ильина). Где и кого лучше воспитывают? Получаются интересные вещи.

Сыновья. Очевидно, что мужское воспитание лучше удается Болконским. С сына много спрашивают, и он многое умеет. Николай по сравнению с Андреем и неуч, и растяпа. Впрочем, он намного моложе. Хорошо сравнить их кумиров: у Николая – император Александр, у Андрея – император Наполеон, с которым он собирается воевать (и мечтает победить). Первый вопрос – одинаково ли отношение к кумирам? Нет. Николай любуется и восхищается, Андрей – соперничает, хочет своего кумира превзойти. Второй вопрос вытекает из первого: а почему такой выбор? С Николаем все ясно: император – наглядный символ его патриотизма, и никаких посягательств на его исключительное положение. Занять место Александра никогда не смогут ни Ростов, ни Болконский. А вот Наполеон сумел занять трон, завоевать полмира – только благодаря своим способностям и воле. Этим он дразнил талантливых европейских честолюбцев, не принадлежавших к знати (Стендаль). Но и родовитый князь Андрей хотел бы преодолеть ограничения русской монархической системы. Он мечтает о карьере Наполеона.

Дочки. Иногда говорят, что Наташа красива, а Марья – нет. Вот это и неправда: Наташа тоже некрасива. Только ее любили, ею восхищались, и внутренний свет свободно освещал ее существо так ярко, что никому в голову не пришло бы назвать ее некрасивой. А Марье вечно твердили, что она дурна. Внушили ей глубочайший комплекс неполноценности, вечное недовольство собой. Когда она об этом забывала, внутренний свет делал ее прекрасной (как Наташу – но по-другому, одухотвореннее). Мораль всегда вывожу так: вот будут у вас свои дети – не обижайте девочек, не внушайте им глупые мысли о собственном уродстве. И прислушайтесь к мнению Толстого: он мудрый человек, многое в жизни повидал, в свете был не последний человек. И считал, что красота – это менее всего какая-то идеальная внешняя форма, это огонь в сосуде, а не сосуд (по Заболоцкому).

Второй вопрос: так кто же лучше? Ростовы или Болконские? На эту удочку обычно никто не ловится. Все дружно говорят, что их нужно соединить в каких-то оптимальных пропорциях. Толстой тоже так рассудил – посмотрим, что из этого получится. Ильин, кстати, ставил вопрос иначе. Он спрашивал: кто хотел бы расти в доме Ростовых, а кто – в доме Болконских? И у него мальчишки выбирали Болконских, а девочки – Ростовых.

Д/З. Вот мы и добрались до войны. Следующее задание – Шенграбен и Аустерлиц. Или только Шенграбен, но это затянет дело. Если завоют: как их сравнивать, то можно уточнить. 1) Ради чего даются эти сражения. 2) Сколько войск участвует с обеих сторон в том и другом случае. 3) Кто командует войсками с обеих сторон. 4) Как командуют (и это очень важно). 5) Причины побед и поражений – как вы их поняли. 6) Отношение солдат к обоим сражениям.

Урок 7. Шенграбен и Аустерлиц.

Их стоит сначала разобрать отдельно, а потом сделать общие выводы.

Шенграбен

– Сражение вынужденное: надо спасать русскую армию, идущую на соединение со свежими войсками из России, от разгрома. Сражение принимает арьергард (комментируем слово) Багратиона, в котором изначально было 10 тысяч человек, но занять позицию и принять бой успели хорошо если 4 тыс. Зато французов было около 100 тыс. Русские знали, на что и ради чего идут и цели своей достигли: продержали французов почти сутки. Какой-то части арьергарда даже удалось благополучно отступить. Конечно, командовал французами не сам Наполеон (он как раз сообразил, что их надули, и гневно запретил вступать в переговоры – а именно они заметно затянули дело), но все-таки соотношение сил остается впечатляющим. Это первый случай, когда Толстой показывает, что такое «дух войска» и на что способны русские войска, когда им есть за что сражаться.

– Всегда прошу рассказать, как Багратион командовал войсками. Выясняется, что никак. В мальчишеских классах иногда оспоривают эту точку зрения, доказывают, что полководец может управлять действиями своих подчиненных. Но, поворчав, признают, что без связистов – с одними адъютантами – оно было и впрямь затруднительно. Багратион у Толстого проводит очень грамотную психологическую настройку войск: он каждому командиру дает понять, что тот все думает и делает правильно. Это даст им уверенность во время боя, когда никаких приказаний и подсказок может и не поступить. По ходу дела замечаю, что есть вообще два типа начальников (классных руководителей – к примеру). Первый тип хочет, чтобы все делали строго по его указке, во все вникает, пишет множество инструкций, придирается и вообще обращается с подчиненными, как с марионетками – чтобы никакой инициативы (примерно так царствовал Николай I). Другой тип действует иначе: находит людей, расставляет их туда, где от них будет больше всего толку, – и дает свободу творчества. Так царствовала Екатерина II – самое эффективное у нас было царствование, по общему мнению историков. Багратион не играет в своих людей, как в шахматы (или марионетки), он рассчитывает на их инициативу.

– Тут же стоит взглянуть, что дал такой стиль командования. Как действовали русские командиры? Тут много интересного и даже забавного. Можно начать с двух генералов, которые доказывали друг другу, кто «круче» (потому что карьера – дело главное, а сражение, неприятель и опасность – второстепенное). И страх проштрафиться перед начальством настолько больше страха перед неприятелем, что никакой француз такого генерала сломить и окружить не в силах. Другой вариант – капитан Тимохин, которого лично знал и Кутузов. Это суворовский солдат, внешне, естественно, самый заурядный, с красным носиком. Но он знает великую суворовскую мудрость: слова «отрезали» и «окружили» настолько относительны, что их не надо принимать всерьез. Кто смел, тот и «отрежет». Про его эпизод тоже одно удовольствие рассказывать: как его рота собралась сварить себе наконец каши, как зашла в лесок за дровами, а там – нате вам! – французы, так некстати. И как Тимохин бросился на них с тоненькой бесполезной шпажкой и такой пьяной отвагой, что французам непоздоровилось, и они тут же поняли, что это их «отрезали». Рассказываю, кстати, что в начале войны маршал Шапошников вывел из окружения много наших частей ровно потому, что придерживался именно такого мнения: кто, мол, еще кого тут окружил?

Ну и, конечно, все про капитана Тушина: и как он выглядел негероически (да еще без сапог), и как честь отдавал не по форме, и как с «дядей» своим советовался, и что воображал во время боя, и как с четырьмя пушками выиграл невозможное сражение. И как потом еще и неприятности на его голову посыпались – потому что настоящие подвиги не награждаемы, а наказуемы. Важные детали: Николая Ростова из боя вывез именно Тушин, причем вопреки приказу (а что он вообще делал по приказу?); идя отчитываться об оставленных пушках, споткнулся о древко знамени (для него в этих палках ничего важного нет – не то что для князя Андрея; раненый юнкер не в пример важнее); оправдываться он боится потому, что не хочет подвести другого командира. Если б не тот же князь Андрей, он бы еще и неприятностей нажил за выигранное сражение.

– Подробнее можно взглянуть на «главных» персонажей, участвовавших в этом деле: Долохова, Николая Ростова и Андрея Болконского. Долохов храбр, но занят устройством своих дел, сражение для него – средство выслужиться побыстрее. Николай ведет себя в ростовских традициях: естественно и без особой рефлексии. Кидает во француза пистолет, вместо того чтобы стрелять (инстинктивный бросок мальчишки), а потом жалеет себя: как это меня хотят убить? Меня ведь все так любят! Про князя Андрея надо посмотреть, как он выводил батарею Тушина. Он тоже в первый раз под огнем – и под каким огнем! Другие удирали сломя голову из-под того обстрела. Очень важно, как он сам себе сказал: «Я не могу бояться». Там, где Ростов забыл про все на свете, Болконский помнит в первую очередь о своей чести и гордости. Он и погибнет так в конце концов – не дав себе поступить инстинктивно и естественно.

– И, наконец, простые солдаты, русские и французские, перед Шенграбенским сражением. Этот отрывок надо просто найти и прочитать: про то, как они лопотали и смеялись, про то, как надо было побрататься и разойтись, а они непонятно почему спустя какие-то часы стали друг друга убивать… Толстой здесь впервые высказывается о войне от души. И прием свой любимый впервые демонстрирует: этот детский взгляд, наивный и непонимающий – не желающий понимать никаких взрослых резонов. Да что ни говорите – все равно бред: зачем русским и французским мужикам друг друга убивать? По большому счету – незачем. А вообще в этом конкретно случае русские стояли «за други своя», почему и вышли победителями в невозможной, казалось бы, ситуации.

Аустерлиц

– В этом сражении силы как будто равны, но настоящего (по большому счету) смысла нет. Александр и немцы хотят насолить Наполеону и наконец-то его разбить. Чужая территория, ложная цель, причем союзники одновременно являются и соперниками. Нет никаких серьезных объединяющих мотивов, которые помогли бы собраться в сражении – это уже плохо. Еще хуже, что действующие лица этого не понимают и играют в войну, упиваются парадом, придают значение атрибутам. И даже князь Андрей, уже достаточно повидавший, опять волнуется при виде знамен и мечтает о красивом подвиге. Еще не поумнел…

– Командование (говорим только о наших – про французов скажем отдельно и чуть позже) формально в руках ученых немцев. Тут же два императора, которые одним своим присутствием будут мешать своим генералам. И, конечно, диспозиция Вейротера («первая колонна марширен, вторая колонная марширен…»). Простой вопрос: что делает Кутузов, когда все это читают? Спит. Почему? Обычно говорят про его опыт, интуицию, нелюбовь к абстракциям. Если так, спрашиваем иначе: у Вейротера плохая диспозиция? Откуда это известно? А та, которую придумал князь Андрей, лучше? Чем лучше? А почему Кутузов не придумал никакой? А почему взяли именно план Вейротера? И чем он безнадежно плох – если отбросить мелочи? В конце концов кто-нибудь все-таки скажет, что план Вейротера бессмыслен, потому что разведка потеряла противника. Глупо считать, что Наполеон будет подыгрывать своим врагам и поступать по плану, который они в прошлом году сочинили для учений. Куда должны идти эти несчастные колонны? Куда глаза глядят? Вот потому Кутузов и спал. И странно, что умный Болконский не заметил такую очевидную вещь. От остальных Толстой и не ждет ничего путного. Он еще раз подчеркнет эту императорскую безответственность, когда противник все-таки найдется и Кутузов будет медлить с началом дела, собирая силы. «Мы не на Царицыном лугу…» – обменяются они с Александром колкостями, но Александр ничего не поймет, а Кутузов уже знает, что спорить бессмысленно.

– Для сравнения сразу посмотрим, как будет готовить к сражению свои войска Наполеон. Аустерлиц – одна из самых ярких его побед, а солнце Аустерлица войдет в легенды и поэмы (даже Маяковский о нем писал). Насколько русские (и немецкие) войска перед этим сражением рассеянны, настолько хорошо французы будут сконцентрированы на задаче. Наполеон должется, когда солнце вынырнет из тумана, сфокусирует внимание на собственной особе и одним движением направит их вперед. Он без зазрения совести использует тут мифологию и архетип («солнечный миф», обожествление самого себя как некоего «сына солнца»), и это получается талантливо. Иногда вспоминаю тут богословские споры о том, существовал ли Христос. Когда гиперкритики стали утверждать, что это ведь всего лишь миф, остроумный католик заявил: тогда и Наполеон не более чем солнечный миф, а его маршалы – двенадцать знаков зодиака. Вспомните солнце Аустерлица! И как мне удобно работалось, когда детки знали «Грибоедовский вальс» А. Башлачёва:

Но он легко оценил положение

И движением властной руки

Дал сигнал о начале сраженья

И направил в атаку полки.

Итак, Наполеон прекрасно знает: войскам нужен единый эмоциональный порыв, и на острие этого порыва он (решая попутно и другие задачи) ставит собственную персону. Можно сразу спросить, делает ли что-нибудь подобное кто-то из русских полководцев? Нет. Александр не против всеобщего обожания, но не умеет использовать его как инструмент. А Багратион и Кутузов такого себе не позволяют. Багратион пойдет под пулями – да, это будет честный пример. А про Кутузова кто-то может, забегая вперед, сказать, что перед Бородинским сражением он вместе с солдатами будет молиться перед иконой Богородицы, но из себя икону никогда делать не станет. Любить своего полководца можно, для дела оно даже и неплохо. Но умирать надо за правду высшую.

– И все-таки одного взмаха руки Наполеону бы не хватило, чтобы выиграть большое и долгое сражение, тем более что тот же Кутузов сдаваться не собирался. В какой момент союзники проиграли? Если на такой вопрос не смогут ответить, можно спросить иначе: когда наши войска обозлились и потеряли дух атаки? Об этом сказано прямо: когда они уже готовились ринуться в бой (голодные, настроенные на смертельную схватку), а их остановили на несколько часов! Ради чего? А чтоб войска перевести с одного фланга на другой. Зачем? А чтобы симметрично было! Без комментариев.

– Кутузов все это прекрасно понимал, но ничего не мог поделать: над ним встал император Александр. Интересно посмотреть, как действовал в этом сражении Багратион. Гениально! Он все прекрасно понял, точно определил свою главную цель: не дать своим людям зря гибнуть в этой глупой мясорубке, спасти людей (главный принцип героев из лагеря «мира», даже если они полководцы). И отправил Ростова за приказом, точно рассчитав, что тот вернется (если вернется…), когда все уже будет кончено. А не вернется – что ж… мальчика жаль, но это одна жизнь, а не сотни жизней, растраченных на императорские забавы.

– О растраченных жизнях. Какой эпизод приводит Толстой, чтобы читатель ужаснулся? Тяжелая кавалерийская атака, в которой погиб цвет русской военной молодежи. «Кавалергарда век недолог…». Это ведь не абстрактные «войска» – это сыновья лучших русских фамилий. Но и в них сыграли, как в солдатиков.

– Можно спросить, почему красивый жест Наполеона привел французов к удаче, а красивый порыв Болконского (да еще со знаменем!) ничего в итоге не решил. А можно приберечь этот вопрос к разговору о Болконском. Но можно и тут заметить, что Болконский «собрал» всего лишь одну дрогнувшую часть, а Наполеон сумел рассчитать свой эффектный жест так, чтобы он подействовал на армию.

– Наконец, об одном необычном композиционном приеме: дурацкой присказке «Тит иди молотить», которую повторяют в обозе в начале и в конце сражения. Зачем она Толстому? А вот чтобы без лишних слов выразить ощущение бессмыслицы, досады, бессильной ярости… И опять те, кто был во всем виноват, ничего не поняли и ничему не научились.

Д/З. Пора смотреть, чему и как учился Андрей Болконский. Аустерлиц – первый серьезный рубеж в его жизни. Надо составить план: путь князя Андрея к Аустерлицу. И закладки к каждому существенному эпизоду. Можно сразу предупредить, что дальше будем говорить о нем же, но в следующем томе.

Урок 8. Путь исканий князя Андрея. «Диалектика души».

Вначале проверяем наличие плана и текстов с закладками.

Потом небольшая преамбула. Идея «диалектики души» как главного толстовского метода в изображении героев принадлежит Н.Г. Чернышевскому. Он заметил его еще в первых его повестях, но к «ВиМ» эта идея тоже приложима, да еще как. Диалектика – наука о движении, основанном на преодолении противоречий. Если развивается душа, она тоже преодолевает противоречия, причем у каждой души они свои. Князь Андрей проходит долгий и очень интересный путь. Какое противоречие им движет – может ли кто-нибудь сразу его назвать? Обычно нет (обычно никаких противоречий сформулировать не могут, а уж «нестыковку» между конечным и бесконечным и в конце-то надо объяснять). Хорошо. А видит ли кто-нибудь закономерности его пути? Закономерности обычно видят: как и Пьер, князь Андрей то чем-то увлекается, то разочаровывается и впадает в хандру. Кто-то может сразу заметить, что движутся они при этом «в противофазе»: когда Пьер увлечен, Андрей разочарован, и наоборот. Могут даже сообразить, что первые увлечения Пьера (светская жизнь и светская женитьба) для князя Андрея остались в прошлом, за границами повествования, но они, безусловно, были – иначе откуда бы взялась княгиня Лиза и связанное с ней разочарованное и раздраженное состояние Болконского? Он и у масонов когда-то успел побывать (скажет Пьеру потом про белые перчатки), но это уже не так важно. Его путь начинается с разочарования в светской жизни и с увлечения войной. И весь первый том уйдет у автора на то, чтобы это увлечение развеять. Аустерлицкое сражение станет для него моментом и разочарования, и прозрения. Значит, будем следить, как «количество» военного опыта будет постепенно перерастать в качество.

Сначала вкратце: зачем он едет на войну? За славой. Что он под этим подразумевает? В основном две вещи:

– любовь других людей, множества людей;

– некий героический поступок, который ему эту любовь обеспечит.

С. Бочаров специально оговаривал: представления кн. Андрея о славе воспитаны его отцом и характерны для 18 века. Главное в них – честное заблуждение, что слава – это заслуженная любовь многих людей, что великая слава обязательно сопутствует истинному человеческому величию. Значит, он едет на войну, чтобы попытаться совершить что-то по-настоящему великое, измерить возможности, отпущенные его личности. При этом он, конечно, понимает, что успешную карьеру можно сделать и теми методами, которые предлагает его жена. Но война, по его мнению, раздает славу честно. И пример тому – Наполеон. Вот с этим мнением автор будет планомерно бороться вплоть до полного разочарования.

Одно из внешних проявлений этого заблуждения – любовь к красивым атрибутам подвига. Это тоже эстетика классицизма: высокий подвиг совершается в высоком штиле, со знаменами, атаками, наградами и проч. Вот здесь простор противоречиям: Толстой будет показывать кн. Андрею, что настоящий подвиг может быть лишен этих аксессуаров, а сами аксессуары могут оказаться дымовой завесой обычного карьеризма.

Этапы тут известные:

– отличия Болконского от других адъютантов,

– доклад о русской победе австрийскому императору и циничная лекция Шиншина о противоречиях между союзниками,

– эпизод с лекарской женой и ее повозкой: формально – рыцарский поступок, а по «штилю» низкая, некрасивая сцена (противоречие, которое кн. Андрея эстетически оскорбило);

– Шенграбен во всей красе, особенно капитан Тушин, едва не наказанный за настоящее геройство, но начисто лишенный героических перьев (да еще – в назидание! – споткнувшийся о древко знамени);

– вид знамен перед Аустерлицем (урок не усвоен – сердце волнуется);

– диспозиция Вейротера (опять не понял и суется со своей);

– наконец желанный подвиг и ранение.

Этот эпизод – подробно. Хотел красивый подвиг – получил. Больше того, специалист по антуражу – сам Наполеон – оценил: «Какая красивая смерть!» Да, но красивая поза в итоге возникла из совсем некрасивой пробежки. Выясняем, как он тащил знамя и почему (а заодно – много ли проку было от знамени). И что видел перед ранением? Бессмысленную драку за банник (большой ершик для прочистки пушек – если кто не уточнил) – потому что на войне сплошной абсурд и никаких красивых картинок. Ну и под конец – каким видится ему теперь Наполеон. И кого он должен бы напомнить читателю – раз ездит по полю боя и любуется на трупы (очень отрицательный персонаж).

Теперь нужно заметить, что кроме разочарования в Наполеоне, войне и славе под Аустерлицем кн. Андрей получает еще один «ответ» – тот, который дает ему небо. И ответ этот тоже приходит не на «ровном месте». Значит, был какой-то «вопрос». Какой?

Может быть, кто-нибудь скажет, что кн. Андрей ищет достойную и истинную цель в жизни. А небо покажет ему истинное величие. В любом случае фрагмент нужно прочитать, обратить внимание, что небо серое (а не голубое – частая фактическая ошибка), заметить, что ничего ни о каких истинных целях оно не говорит, – только показывает ложные и намекает, что все-таки истинное величие существует.

Понятно, что небо – это символ, иносказание, намек – на что? Точнее, на Кого? Это наши дети понимают. Тогда возникает вопрос: а почему у него раньше не было веры? Тут они сразу вспоминают его вольнодумца-отца. Это опять 18 век и гордыня разума. Кто-нибудь обязательно вспомнить, как княжна Марья надела на него спасительный образок и как этот образок ему потом вернули, испугавшись гнева Наполеона. Поверил ли князь Андрей в Бога после ранения, неба и чуда? Как ни странно, нет. Не совсем. Почему? Что ему мешает, какое противоречие? Эти слова надо найти и прочитать, они в самом конце первого тома: он не мог понять разумом, как бесконечный Бог мог поместиться в маленькой ладонке, которую княжна Марья надела ему на шею. Это очень важно осознать: в каком «обличье» князь Андрей способен увидеть и почувствовать Бога – в «конечном» или в «бесконечном»? Очевидно, что в бесконечном. Небо ему понятно, душа на небо откликается. А ограниченный, маленький образок непонятен. В нем нет величия, а Болконский тянется все-таки к «великому».

Тут нужно оглянуться на него самого. А сам он – большой или маленький? А в жизни он часто ли прибегает к ограничениям? Да без конца. Он педант, он любит правила, чехольчики и ларчики. И автор сделал его маленьким и не очень сильным физически (в отличие от Пьера). Он и знамя поднять не в силах, а в душе все-таки чувствует себя способным к настоящему величию. Впрочем, невелики ростом и еще два героя: Наполеон и капитан Тушин. Внутренняя сила и бесконечность совсем не связана с внешними атрибутами величия – это мы уже усвоили. Но вот что интересно: рванувшись было к бесконечному небу, Болконский выздоровеет и опять загонит себя в рамки правил и педантства. Забегая вперед: решив начать новую жизнь, он станет писать устав – свод правил и ограничений. Не странно ли для человека, чью душу вот так поманило бесконечное небо? Если никто не скажет, что бесконечность манит и пугает, потому что в земной жизни она невозможна, а значит, манит за ее пределы, настаивать не будем. Просто запомним и пойдем дальше, во второй том.

Д/З такое же: путь князя Андрея: главные вехи.

Урок 9. Князь Андрей – том второй.

Можно начать с новой попытки обобщений. Болконский на пароме сам назовет Пьеру «шаг» своих исканий, схему, по которой чередуются полосы его жизни. Когда он живет «для себя», ему плохо, когда «для других» – он воодушевляется, но неминуемо приходит к разочарованию и вновь замыкается в себе и своем маленьком мирке. Но это замкнутое, «ограниченное» существование никогда не приносило ему счастье. Это всегда насилие над собственной душой, а значит, и хандра, и раздражительность, и чувство, что жизнь проходит зря. Итак, в философском смысле душа его рвется к бесконечности (прочь от земли и земной жизни), но это цель чересчур отдаленная. А здесь, на земле, главное противоречие князя Андрея можно сформулировать так: он хочет жить не своей замкнутой жизнью (для себя, для семьи), а какой-то общей жизнью с другими людьми, но не может найти форму этой жизни.

Первой пробой был поиск «славы» (любви многих). Но война и даже подвиг не приблизили его к другим людям. И он опять замкнулся в себе. Он вообще эгоцентрик, всегда сосредоточенный на себе и не умеющий видеть и чувствовать других. Ему очень трудно пробиться за пределы своей личности, хотя он и страдает от собственного эгоцентризма. Да и ближние страдают тоже…

Итак, начинается том в глубоком «минусе» и предельной замкнутости. Целью жизни провозглашена семья, а это равнозначно тому, что жизнь признана законченной.

Первый проблеск – разговор с Пьером на пароме. Чем Пьер сумел его поманить? Не масонством же? Нет, опять бесконечностью. Пьер заговорил о жизни за пределами земного бытия, и Андрей с ним согласился. Отчасти из-за своей вины перед маленькой княгиней, отчасти – потому что это его главная цель и радость. Символ этой духовной бесконечности – небо, и Толстой отмечает: он увидел на пароме небо впервые после Аустерлица.

Следующий этап – поездка в Отрадное, к Ростовым. Здесь он проснется по-настоящему, и дуб (еще одна символическая деталь) это наглядно покажет. Предупреждаю: только не надо писать: «Андрей Болконский – это дуб в весеннем лесу». Спровоцирует это пробуждение Наташа Ростова. Надо понять: как и почему? Смотрим две сцены: как он ее увидел, подъезжая, и разговор с Соней. В первой сцене надо обратить внимание на то, что Наташе просто нет до него никакого дела. Она бежит и смеется какому-то своему «глупому» счастью. Она живет сама по себе. Во второй надо найти «ключевое слово» – небо. Соня тоже хорошенькая, но она равнодушна к небу, а Наташа, можно сказать, назвала пароль. И, уезжая, князь Андрей делает выводы – в своем эгоцентричном стиле. Раз жизнь не кончена в 31 год, надо, чтобы все про него узнали, даже эта девочка. Он все еще видит только один путь преодоления одиночества – «навязать» себя миру, заставить других приобщиться к его великой мудрости. И начинает сочинять военный устав (чтобы все и шагали по его правилам). Но все-таки это попытка вырваться из тупика.

Далее – комиссия Сперанского и снова разочарование в «деятельности для других». Опять великий человек, опять внутренняя ничтожность, скрывающаяся за неестественным смехом и зеркальными, пустыми глазами. Разоблачение прошло относительно легко. Спровоцировала его та же Наташа (просто своим присутствием и образом). Последний штрих – Болконский приложил свои абстрактные параграфы к старосте Дрону (народ – идеал более универсальный, чем Наташа) и удивился, как он мог так долго заниматься таким праздным делом.

Сама Наташа в жизни Андрея – это самое сложное. Чтобы понять, каким открытием и обещанием она могла стать, прошу прочитать, какое впечатление на него произвело ее пение. Там четко названы все «ключевые слова»: он почувствовал слезы (возможность которых оказалась для него новостью) от противоположности между тем бесконечным, что заключалось в ее пении (душе) и тем конечным, чем был он сам и даже была она. Вот мы получили решение: бесконечное в конечном, душа без границ в маленьком, ограниченном человеческом теле. Небо на земле – только живи!

Почему не получилось? Пусть разбираются. Там, конечно, виноватых много. И семья Ростовых (была бы рядом мать – все бы обошлось), и семья Болконских (гордая и ревнивая), и уж, конечно, Курагины (Элен и Анатоль), и злодей Долохов, возможно, мстивший за отказ Сони. Наташа тоже виновата. У нее тоже есть противоречие: доверие своей интуиции и неумение придерживаться правил и ограничений. Ее подловили на гордости и тщеславии – все правда. Но есть мучительное несовпадение двух способов жить: Наташа, как все Ростовы, – ежеминутно, здесь и сейчас. А Болконский – исключительно в достижении какой-то отдаленной цели. Он отложил свадьбу на год и уехал – стремиться. А Наташа маялась из-за каждого пропущенного им мгновения. И вряд ли это противоречие между ними когда-нибудь удалось бы снять полностью. И вот еще что важно: ему не удалось обрести в Наташе абсолютный, совершенный идеал. А на меньшее он не умел соглашаться.

Д/З. Теперь надо разбираться с исканиями Пьера. Они вроде бы единомышленники с Андреем, и поиски их кажутся похожими. Но главная «тема» у Пьера другая, и ее надо найти. Составляя план его разочарований, надо не пропустить «главный винт», свернувшийся у него в голове (в Торжке). И сделать закладки в нужном месте.

Урок 10. Искания Пьера.

Преамбула. У Пьера самый долгий и сложный путь в романе. Есть внутренняя сторона его исканий и есть внешняя. С нее можно начать разговор.

У Пьера в начале совершенно уникальное положение: он человек «без обстоятельств». У него нет семьи и даже фамилии (он незаконный сын – то ли дворянин, то ли безродный, то ли Безухов, то ли нет, то ли богат, то ли нищ). Его воспитывали за границей, и он не знает свою родину (можно сказать, у него нет родины). Совершенно не знает людей, не понимает общества и его законов, ничего не знает о жизни. Он смотрит вокруг глазами ребенка и часто ошибается. Внешние его обстоятельства несколько раз изменятся. Он обретет семью и положение в обществе, но ошибется и станет несчастным. Потом он из всего этого сумеет выйти, а потом снова все обретет – но уже «правильно».

Можно спросить, чем Пьер отличается от князя Андрея. Возраст и семейное положение, конечно, существенны, но это дело наживное. Болконский – практик. Он терзает Пьера: какое поприще ты изберешь, где будешь служить (это при том, что оба – богатейшие наследники, могли б всю жизнь бездельничать)? А Пьер – абстрактный теоретик, ему бы только умствовать. Даже когда он что-то практичное затевает, Болконский может воплотить идею, а Пьер – нет. Андрей – человек дисциплины и самоограничения, а Пьер часто безволен, распущен и ленив. Андрей жесткий, часто жестокий, Пьер мягкий и добрый. И оба они вначале скептики и вольнодумцы.

Дальше можно просто рассматривать события в жизни Пьера, сразу обратив внимание на то, что абсолютно неспособен отличить добро от зла – и на практике, и в теории. Все честные слова кажутся ему условностью, все люди – хорошими, и поэтому он бесчинствует с Долоховым и Курагиным, не понимает, что дерутся за его наследство, и нелепым образом попадает в лапы своих врагов Курагиных. Ему кажется, что все понимают, «как надо», не понимает он один. Правда, у него есть интуиция, которая мешает ему сделать предложение Элен, но против напора старших Курагиных он устоять не в силах. Итак, первый этап его жизни: обретение «неправильной» семьи и жизни и «любовь ко всем», которая основана на слепоте и неумении различить добро и зло.

Потом дуэль с Долоховым, первое прозрение, первая ссора с Элен, в которой проявляется его настоящая сущность, ему самому (и другим) неведомая: он вдруг замахнулся на него мраморной столешницей с невероятной силой. Элен тут тоже показала настоящее лицо: взвизгнула, как коза запрыгала… Пьер еще трижды с азартом обрушится на вопиющее зло: чуть не оторвет голову Анатолю и чуть не задушит француза-мародера. Он совсем не тряпка, только не знает этого.

По дороге из Москвы, думая, что убил Долохова, Пьер мучится в Торжке: у него в голове сорвался «главный винт». Про него надо прочитать и записать на доске слово: «релятивизм». Если Болконский не может соединить конечное с бесконечным, то в глазах Пьера все чересчур относительно (как честные слова) и нет критериев, чтобы отличить добро от зла. Каждый мерит своею выгодой, и получается, что все могут творить разбой… Это тоже форма (вернее следствие) безверия.

О разговоре с Баздеевым и опыте масонства дети расскажут сами. Церемонию приема в масонскую ложу хорошо соотнести с описанием оперного спектакля – то же «остранение» как прием, демонстрирующий ложь и фальшь. С благотворительностью тоже все понятно.

В итоге – положение отставного московского камергера. Можно обратить внимание на то, какой у Пьера мощный механизм психологической защиты. Он не желает видеть безнадежность своего положения – и не видит. Боится вылезти из книги, выпивает за обедом столько, чтобы перестать думать о бессмыслице существования. Кстати, не видит «в упор», в каких отношениях Элен и Борис Друбецкой, только удивляется, почему этот молодой человек вдруг стал ему неприятен – а раньше нравился.

Окончательное разочарование в масонстве стоит того, чтобы обратить на него внимание. Пьер все-таки пытается найти там какие-то скрытые истины, едет за границу и делает потом доклад. Его реакцию на обсуждение доклада стоит прочитать вслух. Его поражает неспособность людей увидеть хоть что-то одинаково. Даже те, кто хотел с ним согласиться, услышали совсем не то, что он сказал. Какая уж тут истина, если каждый может увидеть только свое субъективное мнение? Релятивизм опять его ужаснул, и Пьер больше не ездил в ложу.

В конце второго тома у Пьера, как у всех любимых толстовских героев, дела идут из рук вон плохо. И, главное, нет никакой надежды: он влюбляется в Наташу, но женат на Элен… И лишь комета что-то обещает.

Д/З. Путь других героев: княжны Марьи, Николая Ростова, Бориса Друбецкого. Можно задать по группам и послушать доклады.

Урок 11. Путь героев до конца второго тома.

Все, конечно, зависит от того, насколько подробно все они уже были затронуты по ходу других разговоров. Вкратце «досье» на каждого такое.

Княжна Марья

Противоречие между желанием иметь свою семью-любовь-детей и порывом уйти со странниками, в монастырь и прочие заоблачные выси (семейная черта). Другое – между внешней «некрасивостью» (скорей, наверно, обыкновенностью) и внутренней красотой, которую она не может продемонстрировать «на заказ». Сцена, когда княгиня Лиза пытается ее принарядить, ехидна и нравоучительна: не в платье красота и не в прическе (хотя и то, и другое запросто могут изуродовать…). Обе цели у нее «правильные» и обе недостижимы: и жених совершенно непригоден для нормальной семьи, и отец никуда ее не отпустит. К концу второго тома у нее классическая безнадежная ситуация «хорошего» героя, из которой Толстой будет эффектно их вызволять с помощью войны.

Николай Ростов

О нем интересно говорить в сопоставлении с Андреем Болконским: оба прошли войну, оба увидели ее изнанку и неприглядность своих кумиров. Болконский перенес свой кризис очень тяжело: буквально умер и с трудом вернулся к жизни, но все уроки осознал и выводы продумал до конца (то есть отрекся от своих кумиров). А вот Ростов так не сумел. Его путь разочарования шел так:

– «Да здравствует весь мир!» – восторг, с которым глупо как-то становиться военным.

– Страх и никчемность при подрыве моста (и неспособность критически взглянуть на эту операцию).

– История с Теляниным и полковником (дело о воровстве замято ради чести мундира).

– Не очень героическое участие в Шенграбенском сражении, выздоровление, отсутствие стыда за свою слабость (наоборот – способность вульгарно привирать и хвастаться, что раздражало Друбецкого, причем справедливо).

– Апофеоз влюбленности в Александра – Аустерлиц. Переживание за кумира и неумение извлекать выгоду из своей преданности.

– История с Денисовым (тот же Телянин ограбил теперь всех, поскольку пристроился к снабжению, где можно было воровать с размахом), попавшим под суд за вынужденный «разбой».

– Посещение госпиталя (и весь кошмар, который невозможно не заметить: гниющее мясо, обреченные люди, погибающие ни за что, брошенные, никому не нужные).

– Попытка подать прошение и весь фарс мирной церемонии (два императора «братаются»).

– Истерика Ростова, у которого совесть бунтует и орет. И что? Выводы? Никаких. «Я солдат, я должен не рассуждать, а выполнять приказы!» И вина побольше – чтобы совесть заглушить. Все. Ростов будет и дальше служить в том же духе – не рассуждая. Если армия начнет рассуждать, как Болконский, этак и армий не останется. За это Толстой Болконского любит и уважает гораздо больше, чем Ростова.

Но и у Ростова все в итоге плохо, потому что он дал слово Соне, а семья на грани разорения и ему срочно надо бы найти богатую невесту. Между семьей и Соней он в безвыходных тисках, но и его война в итоге выручит.

Борис Друбецкой

А этот, наоборот, сумел устроить все свои дела, правда, ценой отказа от «правильных» ценностей. Если в начале он еще пытается внушить Пьеру, что у него есть достоинство и честь (хотя Пьер не понимает, о чем речь), то в конце продает себя расчетливо и дорого. Надо отметить, что дурному научила его не только маменька Анна Михайловна, но и Андрей Болконский руку приложил, продемонстрировав «неписаную субординацию» (пусть вспомнят, что это такое). И что Толстой непрямолинеен и даже в меру жесток к Борису: ему трудно окончательно потерять Наташу; ему гораздо симпатичнее княжна Марья, чем Жюли Карагина. Заодно надо посмотреть весь балаган с модной «меланхолической» помолвкой.

 

Итак, концу второго тома у «плохих» все хорошо, а у «хороших» – плохо. Мы совершенно не рассматривали знаменитые эпизоды в Отрадном: охоту и святки. Можно вынести их на сочинение, а потом (если никто не возьмет эти темы) кратко пояснить: охота – это «репетиция» войны, где каждый сам знает, как и что надо делать, а крепостной псарь и бедный «дядюшка» могут стать выше богатого графа. Сцена у дядюшки – это характеристика Наташи, ее «народности» (сделанная настолько «в лоб», что про нее действительно и говорить неинтересно). А святки – да. Они пообещали счастье, которого во взрослой жизни не бывает. Слишком волшебное, слишком красивое, в чем-то ненастоящее, но все же его жаль. Толстой, как вспоминают, плакал, слушая Первую симфонию Чайковского («Зимние грезы»). А больше никогда вообще не плакал.

Сочинение по 1 – 2 тому может быть небольшим (и даже классным, хотя времени жаль). У меня накопились разные темы, и не всегда все они идут в ход.

Сопоставительные темы

Напоминаю, что сопоставление – это сначала общее, а разница – потом. И еще: в свете новых веяний (то есть ЕГЭ) имеет смысл найти эпизод, в котором герои сопоставлены самим автором, и от него отталкиваться.

– Наташа и Николай Ростовы (эпизод – когда в Отрадном Наташа говорит: вот кажется, что больше ничего не будет, а Николай поддакивает: и меня однажды в увольнение не пустили).

– Наташа и Соня (тут много эпизодов: ночь в Отрадном, например).

– Анатоль Курагин и Долохов.

– Князь Андрей и Борис Друбецкой.

– Соня и м-ль Бурьен.

– Княжна Марья и Жюли Карагина.

Другие темы

– Две улыбки Долохова.

– Николай Ростов на войне и «в миру».

– Хороший человек на войне.

– Лицедейство и лицедеи в романе.

– Красота обыденного (праздники и будни).

– Маленькая княгиня: внешнее и внутреннее.

– Мир детства в романе.

– Непрочное волшебство святок.

– Уроки охоты.

– Роль детали в портретах героев.

– Что может сделать музыка?

– Когда вечность глядит в глаза…

– Лучшие страницы книги.

– Лучшие герои книги.

 

Далее – третий том. Обычно уроки идут так.

1. Читаем и разбираем самое начало: как совершается великое событие? И вообще вся философия истории. Случайность, необходимость, воля, выбор, «роевая жизнь» и роль великих людей – в некотором внятном приближении.

2. Разбор сочинений и спешное дочитывание книги перед проверкой текста (по обоим оставшимся томам сразу, но без философских рассуждений эпилога)

3. Письменная работа по 3-4 тому – одновременно и теоретическая, и по тексту (и сочинение по этим томам).

4. Разбор этих работ и возвращение к хронологии событий (начало войны, Бородинское сражение, партизаны; путь Андрея и путь Пьера, эпилог).

 

Урок 12. Философия истории

Краткое вступление. Все рассуждения Толстого об истории – спор с большинством современных ему (и более ранних) историков. Испокон веков – то есть с античных времен – повелось писать историю как деяния великих людей. Таким образом, принято было считать, что все исторические события – это воля великих людей. Или воля богов (в античности, а для монотеистов – Бога). Или результат случайности. В принципе все равно – одной случайности или множества случайностей. «Кто верит в случай, тот не верит в Бога» (не помню, кто сказал; выдаю за пословицу). Те, кто писал историю Наполеона, главным образом придерживались двух версий: удачи – это проявление наполеоновского гения (реализация его воли), неудачи – это результат несчастных случайностей (вроде насморка перед сражением). И надо было родиться Л.Н. Толстым, чтобы увидеть: эти версии несовместимы «по определению»: или воля, или случайность. Или все происходит как-то совсем по-другому.

Записываем в тетрадях, что толстовская теория полемична и направлена против историков его времени. Кратко фиксируем позицию историков: случай или воля «великого человека» решают все.

О роли случая – если считать всю нашу жизнь суммой случайностей – очень наглядно написал Р. Брэдбери в рассказе про экскурсию в прошлое, где посетитель, испугавшись динозавра, случайно раздавил бабочку и в итоге вернулся не в благословенную демократию, а в фашистского вида диктатуру – в своей стране, в том же году, откуда отправлялся в прошлое. Эволюция двинулась по другой цепи случайностей. Эта наглядная идея изо всех сил эксплуатируется авторами фантастических романов. Впрочем, и «волевой» вариант тоже востребован. Читала недавно книжку, в которой мир изображается как некая «дуга» миров, в которой каждое существенное решение, предполагавшее волевой выбор, становится развилкой, где мир раздваивается: один идет одним путем, другой – другим. И миров этих мно-о-о-го… Мир как множество сосуществующих в разных измерениях вариантов – очень модная идея. Но фантастическая – авторы этого не скрывают.

Толстого же интересовало, как все происходит «на самом деле». Его вопросы можно сформулировать так (запишем на доске и в тетрадях; на доске очень коротко, чтобы не забыть, что обсуждаем):

Почему происходят крупные исторические события, в которых участвуют огромные массы людей, целые народы? (События помельче в самом деле могут быть навязаны чьей-то сверхсильной волей).

– Какова роль великих людей в таких событиях?

– Какова роль людей обычных?

Есть ли в этих событиях некая не зависящая от людей «необходимость»?

– И что же такое случайность?

Толстой рассматривает этот круг проблем на примере одного события – начала войны между Францией и Россией в 1812 году. Задним числом нам кажется, что это событие не могло не произойти. Однако пока событие не «состоится», никто не может быть абсолютно уверен, что история в некой критической точке («на развилке») двинется по тому или по другому пути. Пока война не началась, никто не скажет, что она начнется завтра. И вот он всматривается в то, как Наполеон объявляет войну, а потом комментирует: Наполеон этого делать не хотел и не собирался. Но сделал, потому что не сделать не мог. На него давила некая сила – совокупность причин, которую Толстой называет совокупностью других воль, сложившихся «в сторону войны». Надо прочитать толстовское объяснение, почему началась война и обратить внимание на всех этих капралов, захотевших еще повоевать (самое начало третьего тома). Спросить, что еще складывалось так, чтобы подтолкнуть начало войны. Когда исчерпают аргументы из этой вступительной главки, напомнить ситуацию, в которой оказались герои книги к концу тома второго. Все герои из «лагеря войны» так нагло и бессовестно творили свой разбой, что сделали несчастными героев из «лагеря мира». И собирались и впредь творить свой разбой. Элен вела военные действия против Пьера, Анатоль – против Наташи и князя Андрея (который уже был готов дать сдачи) и проч. Все они присоединили (в системе романа) свои воли к воле Наполеона. Какая разница, что один хотел захватить весь мир, другой – чужое состояние, третий – чужую невесту? Главное, все они уверены, что именно так и надо действовать, что их желаниям и воле никакая сила в этом мире противостоять не может. Когда количество этого наглого, торжествующего зла перешла некую границу, началась война: зло перешло в новое качество, взошло на новую ступень, готовясь поглотить весь мир.

Как Толстой показывает это сложение воль и множества причин? Через наглядные примеры-образы. Яблоко падает по множеству причин, тут складываются и осень, и ветер, и желание мальчишки это яблоко съесть. Складываются бесконечно малые – в масштабе великого события – величины: единичные воли миллионов людей. Но вместе они дают силу такой величины, по сравнению с которой воля одного «великого» человека – мелочь. Если бы войны хотел один Наполеон, ее бы не было. А что очень важное, многие хотели и приближали ее бессознательно, внося в жизнь зло и разлад.

Фиксируем: самое главное здесь – идея сложения человеческих воль и поступков, причем часто бессознательных (Толстой называет это «роевой жизнью» человечества).

Смотрим на следующий пункт: а что же такое великие люди? Читаем и вспоминаем все, что говорил о них Толстой: что они ярлыки, что они дети, дергающие тесемочки внутри кареты и думающие, что правят лошадьми, что они – маленькие лодочки, движимые кораблем (а не наоборот). Это все плоды его ярой полемичности, ожесточенного спора: раз историки считают, что великие люди – это все, Толстой будет утверждать, что они ничто. Однако стоит вспомнить, как он сам показывал действия великих людей в предыдущих томах. Возьмем хоть Аустерлиц и посмотрим на сражение с точки зрения вот этого интегрирования тысяч человеческих воль и роли полководцев в процессе. Так ли уж ничего не зависело тут от Наполеона и от его противников? Зависело, да еще как! Один умнейший ребенок сравнил великого полководца с увеличительным стеклом, который фокусирует чужие воли в один мощный пучок «лучей», способный устроить пожар без спичек. У Толстого нет такого образа (жаль), а он бы замечательно пояснил всю толстовскую систему рассуждений: сила «великого человека» – это сила множества людей, собранная в один ударный «кулак». «Великий» так устроен, что умеет собирать чужие воли, а вот его бездарные противники волю своей армии преступным образом «рассеяли» и были разгромлены. И еще раз обратим внимание: Наполеон «фокусирует» отнюдь не лучшие стремления людей, как раз наоборот. Желание завоевать весь мир, пограбить, встать выше других народов (людей), потешить свой ненасытный эгоизм, тщеславие и гордость – вот это все он и собрал в один пучок «лучей», чтобы разжечь войну. Если здесь есть гениальность, то он гений зла. Хотя его личный вклад в мировое зло не так уж и велик: он оказался (по Толстому) рабом, послушным орудием тех сил (воль), которые сам же и сфокусировал.

– Теперь уже легко ответить на вопрос, какова же роль обыкновенных людей в исторических событиях. По Толстому, она ровно такая же, как роль «великих»: песчинка в песочных часах истории, бесконечно малая величина, которая, однако, добавляется в общую равнодействующую всех сил, творящих историю. Тут надо обратить внимание вот на что: всякий человек свободен, никто ему не диктует, как жить в своей «сознательной» (или «личной») жизни. Он совершает множество выборов (на радость фантастам), которые важны, если это выбор между добром и злом. Такой выбор всегда определяется свободной волей человека, его нельзя отнять ни у кого. А вот события, к которым приведет сложение миллионов таких выборов, от человеческой воли напрямую уже не зависит. В «формировании» события участвует еще одна воля – Божия. Иначе говоря, Элен вовсе не собиралась устраивать войну между Францией и Россией. Но ее жизненные принципы эту войну приблизили, как и желание французского капрала или наполеоновские планы завоевать весь мир. Она внесла в мировое зло некое дополнительное «количество», которое в итоге перешло в новое качество.

– Читаем из той же первой главы о том, что «сердце царево в руце Божией» и комментируем. Великий человек менее всего свободен в своих поступках не только потому, что на него давят сложившиеся вместе воли людей обыкновенных. Толстой не сомневается, что в этой партии участвует еще один «игрок» – Господь, Который создал этот мир и вмешивается в ход человеческой истории по Своей воле и Своему разуму (не нашему чета, а потому нам многое в Его решениях часто кажется непостижимым). Война, таким образом, началась по воле Божией – кроме всего прочего. Наши дети с этим смиренно соглашаются, а люди неверующие поднимают крик: как же так? Ведь война – это событие… (далее по Толстому), хуже которого придумать трудно! И как же добрый и хороший Бог может его допустить? Это возражение обязательно надо привести и спросить: а ради чего была «попущена» вот эта конкретная война? Что будет в итоге? В итоге «армия зла» будет разбита «армией добра» и все получат по заслугам: и добрые, и злые (вспомним название «Все хорошо, что хорошо кончается»). Бог будет прибавлять свою великую силу в помощь армии добра, и Толстой назовет эту не поддающуюся никаким расчетам поддержку «духом войска», который может изменить исход сражения вопреки всякой военной науке (да мы уж видели такое под Шенграбеном, где 4 тысячи стояли против 100, но «за други своя»). Но здесь, на земле, люди все-таки сами должны противостоять злу и злодеям (в 60-е Толстой еще этого не отрицал), надеясь на помощь Божию и получая ее. Духовную в основном помощь, между прочим, но справиться с силою духа, как показывает эта война, невозможно.

– Остался один вопрос: что такое случайность? Опять берем толстовский образ: когда снег тает на вершинах, он бежит по земле сложнейшими путями: тут камешек, там куст, а где-то пучок травы мешают воде течь, и она выбирает прихотливое русло. Но все равно – так или иначе – весь растаявший снег в конце концов окажется в долине. Вот эти камушки и травы – «случайность», а путь воды с гор вниз – необходимость. В жизни людей действие общих законов бытия неочевидно и скрывается за множеством мелких «случайностей», множеством ежедневных волевых решений. Но за прихотливым рисунком судьбы скрыто «генеральное» действие принципиально важных сил и выборов: добро или зло двигало волей человека? На чьей он стороне и будет ли на его стороне Бог?

Итак, случайность – некая индивидуальная форма проявления общих законов бытия. Форма для каждого своя, но законы для всех общие. Это особенно заметно, когда все втянуты в некое общечеловеческое «действо», в котором воля Божия властно направляет человеческие судьбы по тем руслам, которые люди сами себе предуготовили своим нравственным выбором. Если герой встал в «армию добра», которая достойна получить помощь от Бога, то всякого добра этот герой получит полной мерой, какой ему и не снилось. (А если кто-то спросит про князя Андрея… наши обычно сами тут все понимают, без подсказок).

Вот так Толстой (примерно) понимал смысл и механизм исторических событий. «Война и мир» для него, кроме всего прочего, действующая модель нашей жизни и истории. И на этой модели он проверяет правильность своих философских выкладок. Критерий у него одни – художественная убедительность предлагаемых им решений. И мы можем проверить, насколько убедительно в художественной ткани романа показано соотношение случайного и необходимого (обусловленного некой высшей правдой и целесообразности). А заодно проверим знание текста третьего и четвертого томов.

В последнее время я даже не скрываю, что и как будет проверяться: пусть поготовятся и полистают текст, все польза. Темы будут такие: 1) Женитьба Николая Ростова на княжне Марье; 2) Путь Пьера в плен; 3) Гибель Пети Ростова; 4) Гибель французской армии (можно не давать). Все три «частные» истории изначально кажутся совершенно невозможными. Однако Толстой считает именно такое развитие событий правильным и «необходимым» с точки зрения какой-то высшей правды. Итак, в работе надо будет проследить весь путь «случайностей», который приводит именно к такому итогу длинной цепочки событий. И прокомментировать, ради чего Толстой так строит судьбы героев и насколько убедительными получились цепи «случайностей». История Николая и Марьи начинается задолго до войны (на самом деле), поэтому можно ограничиться только событиями 3–4 томов.

Урок 13. Проверочная работа «Случайность и необходимость».

На доске пишу вопросы – план сочинения:

– Что такое, по философии Толстого, случайность? Чем обусловлена «необходимость» наиболее важных событий в жизни человека? (Объясните кратко своими словами).

– Покажите цепь «случайностей», которые привели к рассматриваемому событию (тоже кратко, можно в виде тезисного плана, но только грамотно оформленного).

– Попробуйте объяснить, какой «необходимостью» в мире Толстого обусловлено данное событие. Оцените убедительность авторского решения (с вашей точки зрения).

Урок 14. Разбор работ

Прокомментируем вкратце каждую «необходимость».

– Женитьба Николая и Марья – вторая попытка соединить Ростовых и Болконских. Толстой решил, что одухотворенная целеустремленность Болконских жизнеспособнее в кротком женском варианте, и приземленный Ростов будет восхищаться в жене тем, что в князе Андрее его раздражало – вот этой постоянной высшей внутренней жизнью, которой сам он лишен. Ну и материальная сторона жизни семьи таким образом устраивается, а благополучие семьи в системе романа – одно из величайших благ (это «по-народному»). Путь тут сложный, и если дети пропустят два-три эпизода – не беда.

– Путь Пьера в плен – это шедевр: совершенно невероятная история преподносится с такой невозмутимой убедительностью, что никто обычно и не видит ее абсурдной невозможности, пока не начинается разбор. Пьеру необходимо приобщиться к народной мудрости и правде – не на словах, а на деле. И вот он сначала попадает на Бородинское поле, где его не убили только потому, что он очень нужен автору (ну, впрочем, и попал он в эпицентр сражения тоже по авторскому произволу). Однако этого ему мало (открытие брезжило во сне – «сопрягать надо», – но ускользнуло). И Пьер, нагадав себе, что убьет Наполеона, уходит из своей постылой жизни – буквально как змея сбрасывает кожу. Этот эпизод стоит припомнить в деталях: как он ускользает черным ходом не только из своего дома – из всей своей жизни. От посетителей, от жены, оставшейся где-то в Петербурге, бросив и богатство, и одежду, и сословные привилегии, и даже имя… Потом, пройдя плен, он снова войдет в свою жизнь – но по-другому, «правильно», не в слепую, а с учетом и старых ошибок, и нового знания о мире. Но сам Пьер понятия не имеет, что ему нужно попасть в плен, причем именно в балаган с простыми солдатами, чтобы обрести желанную истину, а потому движется, как сомнамбула, по дикой и фантастической траектории. Идет на квартиру к Баздееву, пьет с французом и рассказывает про свою любовь к Наташе (с которой попрощался прямо при выезде Ростовых из Москвы), выходит «на дело» (тут все очень веселятся: ни время, ни место он узнать не удосужился, въезд Наполеона проспал и двигался неведомо куда), но не убивает Наполеона, а спасает ребенка (как всегда – без картинной красоты, а с кучей реальных неудобств и безобразий) и, наконец, с азартом душит мародера, в третий раз за роман проявив свою натуру героя и борца со злом, – и тут-то наконец его арестовали. В дальнейших его приключениях (до балагана) важна встреча с Даву. Пьера спасает его естественная человечность и полное непонимание условностей мира. Болконского бы на его месте точно расстреляли, потому что он бы видел перед собой французского маршала «при исполнении». А Пьер увидел просто человека, что его и спасло.

Философские открытия Пьера в плену мы тут не разбираем. Нам довольно и этого.

– Гибель Пети обычно глубоко возмущает народ, который справедливо пишет: это необходимость сугубо художественная. Толстому надо, чтобы мы вместе с ним ощутили ненависть к войне, а потому он «убивает» героя, которого очень жалко. И который (заметим) не участвует в его философских выкладках – потому что смерть князя Андрея уже вполне осмысленная необходимость, и его не так уж жалко. А нелепость Петиной смерти связана с тем, что все пытались дурня уберечь, но тщетно. Чему быть – того не миновать. Один Долохов его не щадил (и потом не пожалел), но – словно бы именно поэтому – не причинил вреда и вернул живыми и невредимым из опаснейшей разведки. Иногда отмечают, что Петя действительно слишком хорош для этого мира. Его музыкальность (как у Наташи!) не найдет выхода и может сделать его на всю жизнь несчастным, потому что он ведь всего лишь глупый Ростов, не знающий, что делать со своей душевной одаренностью.

– О гибели французской армии можно, конечно, говорить всем вместе и попозже. Но если все-таки – то их сгубила цель, которая привела в Россию. Армии сильны, пока «сфокусированы» на одно общее дело – биться с врагом. Эта армия пришла грабить (не жить же им в России?). А потом – удирать с награбленным. Тут каждый уже сам за себя, и армии просто не стало. Наполеон никак не мог снова собрать свою банду мародеров: то, что вело их в Россию, в итоге их и погубило.

Д/З. Начало войны («народной» – добавляли в старых планах). Надо проследить, как война становится из бестолковой кампании (вроде Аустерлица) войной осмысленной и «правильной». И как высшие законы начинают исподволь действовать и в армии, и в жизни каждого героя. Для этого надо посмотреть 1) как Кутузов оказался во главе армии; 2) как народ «осознает войну» – сражение в Смоленске; 3) как меняется сознание людей сугубо мирных, вроде княжны Марьи и Наташи Ростовой; 4) как ничто не может изменить сознания людей фальшивых и двуличных – светских дам, рьяных «патриотов», Растопчина… и вообще надо взглянуть, во что вылился «официальный» подъем.

Урок 15. Начало войны.

Можем спокойно идти по плану Д/З.

1) Избрание Кутузова. Почему нужен именно он? Он самый «правильный» сосуд для духа народной войны: у него нет никаких личных, эгоистических целей. Только общие и праведные – прогнать врага и погубить при этом как можно меньше своих людей.

Как он оказывается во главе войска? Чудом. Пускай расскажут про девять партий – и никто не хотел Кутузова, кроме солдат и офицеров «низшего звена», чье мнение никто не спрашивал. Вот тут и происходит то самое «сложение воль»: армия молча, безгласно молит о Кутузове – и получает его (как мальчишка яблоко).

2) Первые сражения и особенно оставление Смоленска. Тут ключевая сцена, разумеется, купец Ферапонтов, который до последнего жил «мирной» жизнью, торговался за муку, а потом все раздал и побросал в огонь с криком: «Решилась Расея!» И столкновение Болконского с Бергом: один понимает, почему город жгут, а другой все еще выполняет бессмысленные приказы, потому что внутренних и осмысленных приказов народной войны он слышать не может.

3) Наташа и подводы – это классика. Тут снова Берг подоспел с шифоньеркой и спровоцировал Наташин взрыв. Без четкого контрастного фона Толстой нас не оставил. Ну и Марья с Бурьен. Тут тоже все понятно – а для Марьи к тому же «судьбоносно».

4) Люди же «светские» в худшем смысле понимают, что настало время патриотизма, но чувствовать его душой не могут и по привычке имитируют (см. первый урок – салон как имитация интеллектуальной жизни, общения и проч.). Дамы щиплют корпию – она не доходит до раненых; миллионер снаряжает полк ополченцев – он почему-то не сражается, а мародерствует в тылу (Пьер тоже снаряжает – с тем же успехом, но зато с чувством стыда); патриотизм опять подменяется влюбленностью в царя – народ давит друг друга под балконом, ловя куски бисквита. Ну и Растопчин с фальшивыми афишками и кровавой расправой над «шпионом» – апофеоз «ложного патриотизма», от которого всем только тошно.

Д/З. Бородинское сражение. Как ни странно, тут будем заниматься «художественными приемами» в первую очередь. Задача ведь сложнейшая – показать сражение и в целом, и «изнутри», и с точки зрения полководцев, и так, чтобы мы его увидели как бы своими глазами. Вот это и надо посмотреть (начиная с подготовки к сражению):

– Время и место; нестыковка с официальным отчетом (в нем все должно быть «по науке», а сражение надо было давать по законам жизни).

– «Настройка» войск – и нашего, и французского.

– Импрессионизм картин; отзвуки Лермонтова в описаниях.

– Зачем понадобился тут Пьер и что он нам такого важного сумел показать?

– Действия полководцев. Что от них зависело, что – нет?

– Финал сражения. Что там за авторская мысль и через какой прием выражена?

Урок 16. Бородино

– О выборе места и времени надо сказать, что для Толстого в этом сражении в первую очередь мерились силой духа, а потому и поле выбрали в тот момент, когда силы были равны примерно. Толстой не поленился туда съездить и разобраться в остатках укреплений. Важно ему в этих схемах одно: Кутузов знал все эти формальные «требования» и выполнял их на бумаге, но в жизнь вмешиваться не давал, поскольку речь шла о жизни и смерти (и «мы не на Царицыном лугу»). Зная, как мы все пишем «бумажки», я тут Толстому верю.

– «Настройка» войск показана, как всегда, с помощью антитезы: русские молятся Смоленской иконе (начиная с Кутузова), а французам показали портрет императорского сына и велели ликовать (и сам император сыграл комедию на тему «родительские чувства»). Русские войска готовились биться на смерть и никакой фальши бы уже тут не потерпели. Белые рубахи, трезвость и особый дух, который Толстой объясняет, осторожно введя слово «патриотизм»: «скрытая (latente) теплота патриотизма». Комментируем: в современной терминологии это значит – «потенциальная энергия» (а не «скрытая теплота»). Толстой воспользовался тут научным термином, потому что слово «патриотизм» тут правильно и точно (как термин), но само по себе вызывает недоверие, поскольку его присвоили карьеристы. Вот и пришлось выкручиваться.

– Импрессионизм батального полотна надо просто продемонстрировать (прочитать про веселую пальбу в начале дела). Поискать лермонтовские реминисценции. Догадаться, что полковник, о котором говорит «дядя», – это ведь, вероятно, князь Андрей. А «великанский замах руки» – не отзвук ли «Двух великанов»? Толстой (в отличие от Достоевского) вообще-то считал, что все романисты вышли из лермонтовского психологизма, а не из гоголевской «Шинели». (И тут я тоже с ним согласна).

– Пьер – это детский, естественный, удивленный взгляд. Причем без всяких умствований: Пьер же штатский человек, автору даже комментировать приходится то, что он видит. И отношение к нему солдат: «наш барин», что-то вроде собачонки, отличная мишень… Зато абсурд войны и нечеловеческое состояние воющих солдат он замечательно передает.

– Полководцы следят за «дуэлью духа». У Наполеона нарастает паника (почитать), а Кутузов даже курицу ест по хода дела (не от равнодушия – от уверенности, что все сделано правильно). И не дает никакой глупости испортить ход сражения: посылает Дохтурова вместо принца, потому что в этой битве полезны только «свои».

– Финал (прочитать) написан от лица дождика, который и прекращает побоище, обращаясь к людям (словно бы) со словами: «Довольно! Опомнитесь!» Редчайший случай у Толстого: природа буквально одушевляется и вмешивается в человеческие дела. Это самый «авторитетный» голос, который в данном случае может беспристрастно осудить войну как таковую, какой бы справедливой она ни была.

Д/З. Хочется уже закончить разговоры о войне, поэтому можно задать на следующий урок беглое воспоминание о таких событиях: оставление (совет в Филях) и пожар Москвы; партизанская война и толстовская классификация партизанских отрядов; начало французского отступления и реакция Кутузова; сражение в Красном; обращение Кутузова к солдатам (о милосердии к врагу, который стал жалким) и его смерть. Предупредить, что нужны книги с закладками в указанных местах, иначе можно погореть.

Урок 17. Народная война

Если народ очень устал от разговоров, можно провести письменный опрос, а потом разобрать результаты. Если разговоры идут легко, то написать вопросы на доске и обсуждать их один за другим.

– Как было принято решение об оставлении Москвы? Смысл: терять армию и столицу или одну столицу. Выбора нет. Детали: для контраста введен немец-патриот, который не понимает, не чувствует ситуации. И детский взгляд с печки: даже девчонке понятно, что прав «дедушка», потому что она «народ» и младенец.

– Кто виноват в пожаре? Толстой считает, что никто. Он очень сдержанно описывает это бедствие. Для сравнения иногда читаю текст из «Московского сборника» (автор – современный православный историк, чье имя я, к сожалению, не записала, а сборник у меня увели – осталась только выписка). Тут все корректно и основано на мемуарах современников, которые воспринимали все события этой войны с мистическим трепетом.

«Символическими событиями были отмечены все главные вехи войны: Бородинская битва произошла в день праздника Владимирской иконы Божьей Матери, почитавшейся покровительницей Московской Руси; 40 дней, ровно с Великий пост, поверженная в прах столица находилась в руках врага. На Рождество того же 1812 года он был окончательно изгнан из отечества, а день вступления в Париж – 19 марта 1814 года – совпал с Пасхой, причем по православному, а не по западному календарю.

В главном, Успенском соборе Кремля были устроены конские стойла, а посреди сооружен горн для изготовления слитком из содранных драгоценных окладов, причем на одном из столпов по уходе французов обнаружили деловую калькуляцию: оказывается, всего здесь было переплавлено 325 пудов серебра и 18 золото. В Архангельском соборе… на царских гробницах расставлены были награбленные в городе бочки с вином – в таком количестве, что при отступлении пришлось большинство их разбить, вытекшее содержимое затопило пол на несколько вершков, и еще несколько лет его запах изнутри не выветривался. Образа употреблялись вместо дверей, лавок, кроватей; в алтаре угнездилась кухня Наполеона, и там же спала кухарка-француженка, щеголявшая в нарядах, пошитых из риз. С Ивана Великого в порыве жадности сдернули крест (думали – цельнозолотой), упавший со страшным грохотом, который слышался далеко в Замоскворечье.

У Красных ворот даже нагородили особую мишень для стрельбы в цель, составленную исключительно из икон. Наступившие холода заставили неприятельских солдат нарядиться кто во что горазд, и толпы их тогда, одетые в женские салопы, вывороченные наизнанку шубы и т.д., как нарочно, напоминали изображенных на тех же иконах бесов…

…Взрыв Кремля в ночь на 11 октября сделался происшествием поистине космического порядка. За спасение его словно взялось само небо: после первых же ударов, поразивших Филаретовскую пристройку к Ивану Великому, Арсенальную, Водовзводную и Никольскую башни, а также стену от Спасских ворот вплоть до реки, хлынул могучий ливень, потушивший фитили и быстро сделавший сырым подложенный всюду порох. Под одними только соборами его было заготовлено более 60 бочек – но они так и не произвели своего смертоносного действия. Вслед за тем… температура резко понизилась почти до 29 градусов ниже нуля, в начале осени наступил подлинный крещенский мороз…»

О силе пожара тоже есть свидетельство (в хрестоматии 5 класса): Наполеон сбежал в Петровский дворец (метро «Динамо»), но и стена этого дворца, обращенная к Москве, была горяча. Далее – отрывки из хрестоматии для 5-го класса.

Французы в России в 1812 году

(Из воспоминаний участников похода)

Сегодня утром за деревней Черепко́во, при нашем приближении к Хорошеву, пока сапёры перекидывали мост через Москву-реку для третьего перехода через нее, кто-то из разведчиков, прикрывавших сбоку колонны, указал на один холм... последний!

Новый мир, так буквально говорят они, открылся им. Прекрасная столица под лучами яркого солнца горела тысячами цветов: группы золочёных куполов, высокие колокольни, невиданные памятники. Обезумевшие от радости, хлопая в ладоши, наши, задыхаясь, кричат: «Москва! Москва!» [...]

При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все кучей бросаются, карабкаются по собственной охоте на холм, откуда мы услышали этот громкий крик. Каждому хочется первому увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: «Наконец-то! Наконец-то Москва!»

Мы не устаём смотреть на огромный город с его разнообразными и причудливыми формами, с куполами, крытыми свинцом или аспидом[1]; дворцы с цветущими террасами, островерхие башни, бесчисленные колокольни заставляют нас думать, что мы на границе Азии.

Цезарь Ложье[2]

Эта столица, справедливо называемая поэтами «Златоглавая Москва», представляла обширное и странное собрание церквей и дворцов с их садами и флигеля́ми. Каменные дворцы и парки, чередовавшиеся с деревянными домиками и даже хижинами, были разбросаны на пространстве нескольких квадратных миль на неровной почве. Дома группировались вокруг возвышенной трехугольной крепости, окруженной широкой двойной оградой, имеющей около полумили в окружности. Внутри одной ограды находились многочисленные дворцы и церкви и пустые, вымощенные мелким камнем пространства; внутри другой заключался обширный базар; это был город купцов, где были собраны богатства всех четырёх частей света.

Эти здания, эти дворцы, вплоть до лавок, все были покрыты полированным и выкрашенным железом. Церкви наверху имели террасу и несколько колоколен, увенчанных золотыми куполами. [...]

Достаточно было одного солнечного луча, чтобы этот великолепный город засверкал самыми разнообразными красками. При виде его путешественник останавливался поражённый и восхищённый. Этот город напоминал ему чудесные описания в рассказах восточных поэтов, которые так нравились ему в детстве.

Филипп-Поль де Сег

Из «Мемуаров»[3] Наполеона

Через два дня после нашего прибытия начался пожар. Сначала он не казался опасным, и мы думали, что он возник от солдатских огней, разведённых слишком близко к домам, почти сплошь деревянным. Это обстоятельство меня взволновало, и я отдал командирам полков строжайшие указы по этому поводу. На следующий день огонь увеличился, но ещё не вызвал серьезной тревоги. Однако, боясь его приближения к нам, я выехал верхом и сам распоряжался его тушением. На следующее утро поднялся сильный ветер, и пожар распространился с огромной быстротой. Сотни бродяг, нанятых для этой цели, рассеялись по разным частям города и спрятанными под по́лами одежды головешками поджигали дома, стоявшие на ветру, это было легко ввиду воспламеняемости построек. Это обстоятельство да ещё сила ветра делало напрасными все старания потушить огонь. Трудно даже было выбраться из него живым. Чтобы увлечь других, я подвергался опасности, волосы и брови мои были обожжены, одежда горела на мне. Но все усилия были напрасны [...]

Этот ужасный пожар всё разорил. Я был готов ко всему, кроме этого. Одно это не было предусмотрено: кто бы подумал, что народ может сжечь свою столицу? [...]

Я сам оставался в Кремле до тех пор, пока пламя окружило меня. Огонь распространялся и скоро дошел до китайских и индийских магазинов, потом до складов масла и спирта, которые загорелись и захватили всё. Тогда я уехал в загородный дворец императора Александра, в расстоянии приблизительно около мили от Москвы, и вы, может быть, представите себе силу огня, если я вам скажу, что трудно было прикладывать руку к стенам или окнам со стороны Москвы, так эта часть была нагрета пожаром. Это было огненное море, небо и тучи казались пылающими, горы красного крутящегося пламени, как огромные морские волны, вдруг вскидывались, подымались к пылающему небу и падали затем в огненный океан. О! это было величественнейшее и самое устрашающее зрелище, когда-либо виданное человечеством!!!

 

– Как Толстой объясняет целесообразность партизанской войны? Объясняет «духом войска». Когда каждый чувствует душой, как нужно воевать, войной уже не нужно руководить. Наоборот, чем больше «правильного» руководства в отряде, тем меньше от отряда толку. Больше всего французов извели отряды мелкие и даже единичные партизаны – вроде Тихона Щербатого или знаменитой старостихи Василисы. Про Тихона Щербатого и его топор надо бы спросить (позже?), как это совмещается с идеальным непротивлением Платона Каратаева. Тут, вероятно, нужно «сопрягать»: Тихон такой же «псарь», как старый Данила на охоте или как персонаж басни Крылова. С волками по-другому нельзя… Для отдыха поминаю старые сочинения и говорю, что лучше все же не писать, что «топор Тихона Щербатого – это часть дубины народной войны» (в надежде, что запомнят про топор).

Сейчас в пособиях стали писать о стихийной жестокости народа (Щербатый и Долохов рады поубивать всех пленных), вообще о том, что народ не ангел: и бунт может устроить в Богучарове, и порешить кого-то топором… Все это есть в романе и, наверно, имеет отношение к «мысли народной»: вот такой народ победил в этой войне – народ-дитя, и добрый, и жестокий, и своевольный, и послушный, более же всего послушный какому-то внутреннему голосу, общему для всех…

– Отрывок о том, как Кутузов молился, услыхав о выходе французов из Москвы, надо просто прочитать. К этому нечего добавить.

– Про сражение в Красном можно спросить: почему оно вышло таким бестолковым? Если не скажут сами, спросить иначе: кто и зачем хотел его затеять? Хотели все, кроме Кутузова, потому что тот имел в виду одну цель – изгнать неприятеля с наименьшими потерями для нашей армии. А «всем» захотелось повоевать, чтобы получить свою долю наград и славы. Что у нас бывает в таких случаях, мы знаем (см. Аустерлиц), но тут все обошлось (более-менее), потому что уж больно правая война. И все равно Кутузов плакал злыми старческими слезами…

– Что добавляет к пониманию «народной войны» последняя речь Кутузова? Вот то самое «сопряжение» воинской доблести и христианского милосердия. «Армия мира» сначала должна обезвредить «армию войны», но потом не станет мстить, наоборот – станет жалеть, кормить, спасать… И это правильно. Нормальный взгляд на вещи – «да здравствует весь мир!» Можно тут же спросить, как объясняет Толстой смерть Кутузова. Мистически объясняет: Кутузов выполнил свое предназначение, но снова участвовать в играх большой европейской политики ему было ни к чему – вот Господь его и забрал.

Все. Войной больше не занимаемся.

Д/З. Путь Андрея Болконского. Составить план – главные вехи. Подсказать: очень важна его поездка в Богучарово, найдите и перечитайте, закладку заложите, даже если не поняли, что тут такого важного.

Урок 18. Путь князя Андрея.

Начать можно с того, куда этот путь ведет. Ведет он к смерти, на которую можно взглянуть очень по-разному. Предложим оценить итог пути князя Андрея с точки зрения, например, семейства Друбецких (мы ведь сравнивали когда-то Андрея и Бориса). Что видим? Жизнь неудачника. Мог сделать блестящую карьеру, все к его услугам. А он стал рядовым полковником («пушечным мясом», как сам он и скажет) и умрет в безвестности, не совершив ничего громкого и запоминающегося. Как рядовой умрет – без славы.

Теперь посмотрим с точки зрения, к примеру, княжны Марьи. Он погиб так, что не возникает никаких сомнений и вопросов о его дальнейшей судьбе. Взят в момент самого высокого, жертвенного подвига, да еще успел всех простить и со всем примириться, понять высшую, Божью любовь и смысл Евангелия… Да когда б он еще так умер? Остался б жить – наворотил бы, может быть, еще каких-нибудь ошибок. И характер у него не сахар, прямо скажем… Мог бы дожить до того состояния, в котором проводил свои последние годы его отец. Это что касается любви автора к своему герою: автор о герое позаботился.

Но мы же говорили прежде о «диалектике души» и о том, что в каждом герое есть некие противоречия, которые он должен для себя в итоге разрешить. У Болконского их два: 1) эгоцентризм и желание приблизиться (даже прорваться) к другим людям, 2) тяга в идеальному и бесконечному и неумение «сопрягать» это с конечным, земным, ограниченным. Как же в итоге они разрешаются?

Сначала про эгоцентризм. Вообще само желание служить в полку и умение так повести дело, чтобы его полюбили солдаты и стали звать «наш полковник», уже говорит о том, что он научился жить чужими интересами и заботами. Но в отношении к полку, вероятно, во многом преобладало чувство долга и ответственности, которое и раньше у него было сильно. Настоящий же перелом, по мнению С. Бочарова (с которым все согласны), происходит именно в Богучарове, когда он видит двух девчонок с ворованными сливами. И что делает? Отворачивается. Почему? Потому что разделяет их желание убежать и съесть эти барские (его!) недозрелые сливы. Обращаем внимание на то, что детали выбраны «ничтожные»: что может быть ничтожней крепостных девчонок и незрелых слив? А момент между тем для Болконского великий, потому что он сумел найти наконец правильный путь к другим людям. Не себя им надо навязывать (со всем своим богатым внутренним миром и незаурядными способностями), а в их мир войти, их жизни посочувствовать. И все. Нет больше той стены, которая вечно держала его в одиночке собственного «я». Теперь он сможет и с Наташей помириться, потому что сможет понять все, что с ней было, «изнутри».

Далее – путь к Бородинскому сражению, предчувствие смерти, ужас и отвращение перед зрелищем «пушечного мяса» (к которому он не захотел приобщаться в пруду – что не спасло его от общей участи). Он все еще и раздражителен, и брезглив, и даже, может быть, честолюбив, и не забыл своих обид и разочарований. Все это видно в разговоре с Пьером. Сам по себе этот разговор скорее важен для «разъяснения» народной войны, чем для характеристики Болконского: он тут работает по сути резонером. Можно обратить внимание на то, как он объяснил Пьеру свое решение служить в полку: судьба страны решается здесь, а не в штабе. Толстой считает, что Болконский разделяет его понимание истории, хотя, может быть, не осознано, а интуитивно.

Момент ранения. Тут надо прокомментировать. Был приказ, запрещавший офицерам ложиться под обстрелом. Они должны были показывать пример. Нормальный человек (вроде Ростова), конечно, упал бы на землю – чисто инстинктивно. Но ведь Андрей живет по принципу «я не могу бояться». Он еще начал лекцию читать, что стыдно, мол, хотя уже понимал, что это конец. И второе – взгляд вокруг и мысль, что было в этой жизни что-то, чего он так и не понял. А было? Наверно… Может быть, как жить здесь счастливо и радостно, в гармонии со всем на свете?

Прозрение в лазарете. Анатоль с отрезанной ногой и просветленная, уже нездешняя любовь ко всем, даже к врагам…

Примирение с Наташей. Надежда на счастливое продолжение жизни… Однако «что-то» в этой жизни он не понял. Просто жить и быть счастливым не научился и никогда не научится. И «сопрягать» конечное и бесконечное тоже: душа его тянется только к бесконечному. Потому он (по авторской версии) сам выбирает «пробуждение в смерть». Если же взглянуть на его состояние с чисто медицинской точки зрения (а Толстой реалист серьезный, он не вольничал в деталях), то шансов выжить просто не было. Гнойную рану в брюшной полости без антибиотиков не залечить. Пишут, что такие раненые умирали именно так, как описал Толстой: очень кротко и просветленно. Тихо. Спасти его могло, конечно, чудо (их много в этой книге, могла бы, например, сестра вымолить и еще одно). Но для такого чуда нет «правильной» причины: князь Андрей здесь, на земле, уже не станет лучше или ближе к Богу. Незачем ему упускать свой лучший шанс для перехода в вечность.

Теперь оглянемся назад. Путь у Болконского тяжелый. Сколько он пережил катастроф? Одна – Аустерлиц. Вторая – смерть жены. Третья – предательство Наташи. И как он их переживал? Каждый раз словно умирал (после ранения – так и физически), чувствовал себя навсегда выброшенным из жизни. Но потом возрождался (как бог Осирис – кто-то из детей сказал однажды). Предыдущие катастрофы сопровождались разочарованием в каких-то ценностях и идеалах. Эта последняя, наоборот, в духовном смысле подняла его на очень большую высоту (а не сбросила в ничтожество), но зато он погиб физически. Теперь уж ему не воскреснуть? Или?..

Кто-нибудь обязательно вспомнит Николеньку Болконского, который в эпилоге загорится жаждой славы – совсем как когда-то его отец. И все начнется сначала… Болконские – это вечное стремление к совершенству, его невозможно истребить.

Надо ли это записывать? Не знаю. Вроде бы сочинения «Путь Андрея Болконского» теперь с них не потребуют. Может быть, поступить демократично: раздать листочки (в конце этого урока или в начале следующего – как получится по времени) и попросить своими словами кратко написать: к чему привел Андрея его жизненный путь?

Д/З. Открытия Пьера Безухова. До плена мы его уже довели. Теперь надо понять, что он сумел открыть в плену и после плена. Все как всегда: закладки, эпизоды…

Урок 19. Открытия Пьера. Платон Каратев.

Вначале, может быть, опрос про князя Андрея – минут на 15, не больше.

Разговор о Пьере можно начать с того, что вспомнить, какой «главный винт» сворачивался у него в голове. Какую мысль он вечно думал, чего никак не мог понять и примирить. Если Болконский мучился от невозможности стать бесконечностью, то Безухов – от относительности правды, лжи, добра и зла. От отсутствия критериев и доказательств, простых и ясных ориентиров в жизни, причем понятных всем и каждому.

И когда у него на глазах расстреляли «поджигателей», причем даже расстреливавшие понимали, что этого делать не нужно, и не хотели убивать – а убивали! – этот его любимый «винт» свернулся окончательно. Нет правды, нет смысла, вся жизнь – абсурд, а смерть и вовсе неизвестно что, но скорее всего – полное небытие. Почему? Потому что, если Бог существует, жизнь не может быть бессмыслицей. А жить и умирать без смысла для него невыносимо.

Из этого мрачного тупика Пьера выводит Платон Каратаев. Понять, как это происходит, очень непросто, потому что Платон ничего особенно разумного не говорит. Он просто является «олицетворением всего доброго и круглого». И ему вроде бы и в плену неплохо, и в армии, хотя ничего военного в нем нет – мужик и мужик. Чему и как научил Пьера Платон Каратаев – крайне трудный разговор. Если говорить очень обобщенно, то в его образе сосредоточено народное мировоззрение, народная мудрость. И учит он ей не столько словами, сколько примером, самим своим «образом».

Трактовки этой мудрости в статьях разных эпох различны. Толстовцы (и «толстововеды») очень не хотят видеть в Платоне Каратаеве русское православное христианство. В университетском учебнике, например, предлагается считать Платона идеалом «естественного человека», которым к тому же надо то ли любоваться, то ли ему ужасаться. Старая (советских времен) трактовка была, на мой взгляд, корректнее: Платон – носитель общинного крестьянского мировоззрения (чего у него точно не отнимешь). Мировоззрение это отличается 1) смирением и покорностью судьбе (а куда денешься?), 2) патриархальным равнодушием к индивидуальности, к идее личного счастья, самовыражения и проч., 3) патриархальным же предпочтением общего (семейного, общинного) блага личному счастью и благополучию. Но все же автор прямым текстом пишет, что встреча с Платоном помогла Пьеру обрести Бога. Другое дело – насколько Толстой убедительно и ортодоксально понимает это обретение. Попробуем разбираться таким образом: раз Пьер просто наблюдает за Платоном и приходит к каким-то открытиям, пройдемся по этим наблюдениям и открытиям. Итак, что Пьер увидел в Платоне Каратаеве? (Да, кстати, имечко надо прокомментировать – имя великого философа, вполне распространенное в народе).

– Отношение к другим людям? Доброе, ровное, но при этом бесстрастное. Он всех жалеет, никого не осуждает, каждому готов помочь; последнее отдавать не рвется (обрезки от рубахи ему жалко), но может и отдать, если так «лучше». Но ни к кому Платон душой не прикипает, с каждым легко расстанется. И Пьер отплатит ему той же монетой: оставит его наедине с французом-конвоиром, который и добивает Каратаева. И даже думать о его смерти не хочет – «отвлекается». Толстой видит тут некоторое равнодушие: все смертны, что уж тут жалеть? Кое-кто отмечал, что в этих рассуждениях заметен «след» буддизма, которым Толстой весьма интересовался. Однако, может быть, все это ближе к православию, чем видится этим исследователям. Платон действительно бесстрастен, потому что давно отказался от «своего». Когда? А вот когда пошел в солдаты вместо брата – чтобы сохранить семью (целое важнее единичного; у брата уже была семья, у Платона – нет). Семья поклонилась ему в ноги, и он понес свой крест… Вряд ли в родной армии ему было намного лучше, чем в плену. Могло быть и хуже. Сначала он отрекся от «своего» сам, потом армия годами выбивала из него это «свое». Мысль о том, что армия сродни монастырю, где у человека нет своей воли и все решается за него, в романе к этому времени уже была высказана. Так думал Николай Ростов, рассуждая о том, что в полку жить хорошо и просто (и можно быть прекрасным человеком), а вот «в миру» все так запутанно и сложно, и вечно надо все решать своим умом и своей волей… Так что бесстрастие Платона, похоже, именно бесстрастие, а не равнодушие. Он ведь действительно добр (деятельно добр) к тем, кто оказывается рядом – без каких-либо пристрастий и предпочтений.

А вот у Пьера в данном эпизоде (смерть Платона), по-видимому, проявился его великолепный инстинкт самосохранения. Это мы тоже уже видели: сознание Пьера отторгает (»выключает») то, что может его травмировать. Пьер не видит измены Элен с Долоховым, пока Долохов сам его не провоцирует на «прозрение», потом не видит ее отношений с Борисом Друбецким и только удивляется: почему этот молодой человек стал ему неприятен – а раньше нравился? Пьер моложе и сильнее, но ему тоже тяжело в плену, он потом свалится в горячке. Переживать он умеет сильно и мучительно – и вот внутренний «предохранитель» (очень естественный – этого не отнимешь) не дает ему думать о том, что француз пристрелил Платона. Это, конечно, не бесстрастие, это просто естественная реакция вот такого организма, который для своего же сознания вечно непредсказуем и часто неуправляем. Что поделаешь? Таким уродился.

– Отношение к своей судьбе? Смиренное принятие, согласие нести тот крест, который она предлагает (об этом уже говорили). Теперь надо понять другое: почему его не терзают мысли о несправедливости? Ведь и крепостное право, и солдатчина двадцатипятилетняя, на которую (ради «общего блага») обрекались бесправные по сути мужики, – это несправедливо и жестоко! Бесчеловечно, гнусно, возмутительно! Почему это надо терпеть? И, главное, как это допускает Бог – воплощение высшей правды? А если допускает – так, может, это и не Бог? Чтобы объяснить, почему у Платона не возникает и тени таких революционных мыслей, вспомним историю про невинно осужденного купца, которую Платон любил рассказывать. Во-первых, правда есть и рано или поздно она торжествует (с купца посмертно снято обвинение). Во-вторых, здешнее, земное страдание, хотя и кажется несправедливым, имеет для души человека спасительный смысл. И тот, кто делит с Господом страдание, помогает и всему миру, и своей душе. Толстой не договаривает этой «морали». Понимает или нет – не знаю. Вероятно, понимает (даже если не принимает всей душой). Но это действительно народное христианское мировоззрение, и приписывать Платону другое было бы… нереалистично. Недаром он говорит главным образом пословицами – то есть повторяет мудрость народную.

Пьер не научится у него этому смирению. Он будет пытаться изменить мир к лучшему с помощью тайной организации и попадет на каторгу. Наташа спросит в эпилоге, одобрил бы Платон его деятельность, и он честно признается – нет.

– А чему научится? Умению жить «здесь и сейчас» и быть свободным в любых обстоятельствах. Платон словно бы не разделял обстоятельства своей жизни на «хорошие» и «плохие» – принимал любые. В этом могла быть народная неприхотливость. Ей Пьер научился (невольно), и ему это пошло на пользу. Можно почитать, как он стоял возле балагана – босиком, со вшами в шапке отросших волос – и чувствовал себя гораздо лучше, чем в собственной гостиной, да еще в тесных туфлях. Сам он был слишком слабовольным, чтобы себя в чем-то телесном ограничить, но получил подобие поста по воле французов, похудел и стал сильнее, научился радоваться мелочам и получать удовольствие просто от своего физического существования. Для Пьера очень много – радоваться «здесь и сейчас», не ожидая, пока разрешатся какие-то «великие вопросы».

Но и вопрос для него разрешился – когда он ночью хохотал, глядя в звездное небо: «Меня заперли! Мою бессмертную душу!» Смысл этой сцены можно объяснить только как обретение веры. Пьер почувствовал себя живущим в Божьем мире – под Его звездами, охраняемым Его волей от каких бы то ни было случайностей. А с Богом нигде и ничто не страшно, везде радостно и везде свобода.

– Последний урок Платона – сон про глобус, который приснился уже после его смерти. Этот сон, вероятно, тоже должен показать обретение веры. Его надо бы прочитать и спросить: подходит ли такой образ для того, чтобы передать отношения людей и Бога? Только с обоснованием! Скорее всего народ почувствует, что образ этот не особенно удачен. Конечно, символическое изображение Бога как солнца вполне традиционно, освящено Писанием. Но вот безличные капли, образующие некий общий океан человечества, неубедительны. То самое отвержение от личного во имя общего («общинное» и «патриархальное») и впрямь скорей буддийское, чем христианское. В этой картине нет живого, личностного Бога, который обращается к неповторимой человеческой личности. Такой «встречи» Пьер не переживает. Вероятно, и самому Толстому не пришлось узнать, что Истина не что, а Кто. Из всех героев романа об этом знает, вероятно, только княжна Марья…

Пьер, надо сказать, ученик своеобразный. Платон помог ему найти некие главные ответы на самые мучительные вопросы: а есть в мире правда, смысл, добро? А дальше нужно было приложить «общий» ответ к своей частной жизни и научиться применять великие истины к обыденной жизни. Этим Пьер занимается уже после плена и после тяжелой болезни, выздоравливая в Орле.

Вероятно, урок примерно тут закончится. На дом задаем как раз эти открытия после плена (найти, сделать закладки, объяснять).

Урок 20. Открытия Пьера (после плена).

Разговор тут уже не очень длинный и довольно легкий. Объявляем вначале, чем мы занимаемся: смотрим, как решение одной предельно общей проблемы (существует ли источник высшей правды, добра, справедливости, свободы) изменяет всю жизнь человека до самых мелочей (в Евангелии это названо «закваской», которая переквасит три меры муки). Итак, что он получил?

– Вместе с внутренней свободой – внешнюю (даже избыточную): а зачем ему теперь внешние ограничения, раз он все понял? Народ всегда с радостью воспринимает внутренний монолог Пьера: жены нет, французов нет… (Некоторые интересуются, отчего Элен-то умерла; приходится пояснять: пыталась избавиться от незаконного ребенка).

– Четкое различение добра и зла. Все вспоминают, что он раньше раздавал деньги всем подряд, а теперь точно знает, кому нужно помочь, а кого нужно прогнать. Это важный момент. Надо спросить: почему он раньше не видел таких очевидных вещей? А потому что раньше он руководствовался этаким тотальным релятивизмом: если встать на точку зрения просителя – то как не дать? А чем одна точка зрения лучше другой? Я хочу одного, он – другого. Не все ли точки зрения равны? Только он при этом (по врожденной совести) все же вставал на точку зрения другого, и кошелек его был вечно пуст. А тут вдруг оказалось, что не все точки зрения равны, а кто-то действует «по-Божески», а кто-то – нет. И все понятно.

– Умение видеть Бога в каждом человеке: и в камердинере, и в «старшей княжне», которая приехала за ним ухаживать. Это значит: видеть в каждом нечто доброе и достойное интереса, не смотреть «поверх голов».

– Умение «не судить», не высматривать недостатков, а искать хорошее. И люди повернутся хорошей стороной (та же княжна) и даже князя Василия Курагина можно будет оправдать тем, что он несчастный старик, потерявший детей…

– Умение жить «как все люди» и быть частью своей страны. Он едет и впервые видит вокруг себя эту огромную Россию, населенную близкими ему людьми.

– Это общее чувство, которое руководит общей русской жизнью, кстати, заставляет его отстраивать дом в Москве, хотя его убеждают, что это дорого и невыгодно.

– Отчасти оно же (и разговоры с камердинером) готовит его к новой женитьбе: человек не должен быть один, ему нужно круглое доброе «целое» – семья. И – почему бы нет? Что может помешать? Мы говорили в начале, что у Пьера нет буквально ничего: ни имени, ни дома, ни семьи, ни родины. Говорили о том, что, запутавшись после «первой попытки», Пьер сбегает из своей неудачной жизни, добровольно отказываясь и от имени, и от положения, и от дома… А теперь вновь обретает все, причем с каким-то избытком счастья и удачи (потому что ведь сказано, что Бог не мерой дает свое благо…).

Наташа скажет про него, что он «как из бани». От всего лишнего очистился, можно жить дальше.

Теперь можно пойти двумя путями: или записывать краткую лекцию про смысл и итоги исканий (не знаю, надо ли). Или, как с князем Андреем, попросить самостоятельно перечислить основные этапы его пути, проблемы и решения (можно пользоваться при этом любыми своими записями – только не казенными пособиями). Или – третий вариант – сравнить пути обоих: что общего в них самих (Андрее и Пьере) и их поисках, чем различаются герои и пути, что общего в их главных открытиях, почему один умер, а другой будет жить?

Д/З. Эпилог. О каждом из героев вкратце рассказать, каким он стал и правильно ли это (по-вашему)?

Урок 21. Эпилог

Не знаю, насколько нужно углубляться в философские дебри, подводя итоги всех путей. Может быть, начать с самого простого: «все хорошо, что хорошо кончается». Любимые герои получили то, к чему стремились их души, причем наиболее «оптимальным» образом. В романе присутствуют два идеала, к которым может стремиться человек: либо идеал «небесный», бесконечный и отрешенный от земных забот (к нему ушел Андрей Болконский и вполне может уйти его сестра), либо идеал народный, совмещающий умение жить по правде Божией и при этом крепко стоять на земле. Толстого интересует именно этот идеал, то есть решение вполне земной задачи: как жить? И вот он предлагает два ответа: либо семья Николая Ростова, либо семья Пьера Безухова. Можно спросить: как они устроены, что общего, чем различаются?

Общего у них – неразрывность, органическая цельность синтеза (для Николая жена все равно что палец на руке), наличие детей, распределение обязанностей: жене – дом, мужу – внешний мир. Кстати, оба мужа подкаблучники, но при этом оба вполне свободны в этой своей «внешней» деятельности. Для Николая внешний мир ограничен имением и взаимоотношениями с мужиками (у которых он учится всему – в том числе жизненной философии). А у Пьера размах, как всегда, грандиозный. Он понял, что такое хорошо, и теперь хочет добиться, чтобы всем стало хорошо. К чему это приведет, известно…

Можно спросить, с чем согласны и с чем не согласны дети в изображении этих семей. Не согласны обычно бывают с двумя «пунктами»: 1) с Наташей, которая превратилась «в самку» (собственно, более всего возмущает само это слово), 2) с судьбой Сони. Да, для семьи лучше, чтобы разоренный Николай женился на богатой княжне Марье. Да, она и духовным своим богатством восполнила некоторую ростовскую ущербность (и счастье для нее, что Николай способен был оценить это богатство, увидеть в нем красоту). Да, Соня проще, и любовь к ней была детской… Но ее-то любовь в итоге оказалась настоящей и трагической по сути, чего автор словно бы и не замечает. И еще пытается Евангелием оправдаться. Иногда предлагают выдать ее за Денисова, но понятно, что таким образом будет уже нарушена иллюзия полного и безоговорочного правдоподобия.

Роль Николеньки Болконского, возможно, уже обсуждали. Но если нет, можно спросить заодно, что его привлекает к Пьеру (иначе говоря, что общего в пути Болконских и Безухова). Общее – желание во всем добраться до корней и сердцевины, не успокоиться на компромиссе, не отвернуться от проблемы и не отмахнуться от задачи, какой бы безнадежно трудной она ни казалась. Николай Ростов же запретил себе думать про добро и зло и теперь «опустился» до того уровня понимания жизни, который в ту эпоху считали лишь для женщин приемлемым. Женщина отвечает за семью (так и графиня Марья рассуждала: Пьер о семье, мол, не подумал, затеяв свое общество), мужчина – за страну и за весь мир. Ну или делает то, что ему прикажут. Николая его роль нерассуждающего солдата не смущает, но племянник жены его за это презирает. Кстати, такое деление на «женское» и «мужское» свойственно декабристам – тут Толстой точен. И мы уже встречали отголоски их идей в «Горе от ума» – в насмешках над московскими мужьями-шпицами и вообще над всем этим обществом, где царствуют Татьяны Юрьевны и Пульхерии Андреевны. Толстой не «добивает» Николая (а прототипом его был отец Л.Н.) – пусть его хвалят мужики как образцового хозяина. Мужики ведь тоже не рассуждают о государственных делах и делают, что им прикажут.

Больше, мне кажется, обсуждать ничего не нужно. Можно готовиться к сочинению.

 

Тем для большого итогового сочинения у меня не так уж много. Главным образом они взяты из репертуара выпускных и вступительных экзаменов (университетских).

1. Смысл заглавных понятий романа «Война и мир».

2. «Настоящая жизнь» и ее ценности в романе.

3. Новаторство Толстого в изображении войны.

4. Женские образы в романе.

5. Критерии нравственной оценки личности в романе.

6. Понятие об эпосе. Жанровое своеобразие романа «Война и мир».

7. Приемы психологического анализа в романе.

8. Кутузов и Наполеон.

9. Сатирическое изображение светского общества и бюрократической верхушки (это могут по-разному спросить).

 

Кроме того, нашла несколько небольших вопросов, которые могли пригодиться раньше, но почему-то не попались (извините).

 

– Как вы думаете, что общего у Пьера Безухова с компанией Долохова и Анатоля Курагина? (обоснуйте свое мнение).

– Как вы думаете, почему княжна Марья боится своего отца, а князь Андрей – нет?

– Чем маленькая княгиня отличается от княжны Марьи? Как вы думаете, почему Лизу Болконскую разлюбил муж?

– Как понимают смысл своей жизни постоянные посетители салона А.П. Шерер?

– Опишите «счастье» в понимании Веры и Наташи Ростовых. Что общего у этих представлений и чем они друг от друга отличаются?

– В чем ошибается Пьер и чего ему стоят ошибки?

– Как вы думаете, почему автор нарисовал Пьера «большим», а князя Андрея – «маленьким»?

 

И, наконец, вопросы из пособия для подготовки к ЕГЭ.

 

– Каков идейный замысел романа «Война и мир»?

Согласны ли вы с высказыванием самого Л.Н. Толстого по этому поводу: «Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нем главную, основную идею. Так в «Анне Карениной» я любил мысль семейную, в «Войне и мире» мысль народную, вследствие войны 1812 года»?

– В чем смысл выражения Л.Н. Толстого «скрытая теплота патриотизма»?

– В чем заключается своеобразие портрета как средства характеристики героев в романе?

– В чем состоит философия жизни Платона Каратаева?

– Как вы понимаете термин «диалектика души»?

– Как раскрывается тема «общей жизни» в романе?

– Согласны ли вы с мнением Н.Г. Чернышевского: «Глубокое знание тайных движений психологической жизни и непосредственная чистота нравственного чувства, придающая теперь особенную физиономию произведениям графа Толстого, всегда останутся существенными чертами его таланта»?

– Какую роль в романе играет пейзаж?

 



[1] А́спид — ископаемое, сланец серо-чёрного цвета.

[2] Це́зарь Ложье́ — лейтенант штаба итальянской гвардии, участвовавший в войне Наполеона с Россией.

[3] Мемуа́ры – письменные воспоминания, рассказ о виденном и пережитом.