Шаблоны для Joomla 3 здесь

Михаил Евграфович Салтыков (Н. Щедрин) 1826 – 1889.

На Салтыкова-Щедрина времени очень мало: не больше 3 часов. Надо успеть рассказать о нем, дать гротеск и другие приемы, связанные с сатирой, проработать сказки, показать хоть кусочек из «Истории одного города». Может быть, еще часть урока можно использовать после проверки текста первого тома «Войны и мира», не отдавать его Толстому.{jcomments on}

Урок 1. Биография и очерк творчества.

Салтыков-Щедрин – писатель редкий, очень своеобразный. То, что мы будем читать, для него как раз не очень характерно: он не сказочник, он (как ни странно) бытописатель. Его коронный жанр – серия очерков, в которых русские характеры и обстоятельства даются под одним каким-то углом зрения: русские за границей, русские девушки, русская деревня, помещики разных сортов и т.д. Для историков он клад. Описывая послереформенную деревню во множестве лиц и типов, он объяснит по ходу дела, почему зажиточный мужик никогда не дает к столу свежего хлеба, только черствый (свежего съедят намного больше), а масло даст (иначе работники к нему не пойдут), но не подсолнечное, а горьковатое горчичное: питательно, но невкусно – тоже экономия. И супчик сварит рыбный, из той костлявой щуки, которую поймал в овраге позади своего дома в половодье… Опять же, объяснит, почему мужики неохотно идут помогать на уборке сена священнику, хотя помогают всем (день все работают у одного, день – у другого: так удобнее). Каждый хозяин кормит всех помощников – и священник, конечно, накормит. Но батюшку ведь не призовешь «на помочи» работать на других полях. А потому и к нему идут с неохотой. Это насчет нашей идеально-православной дореволюционной России. В каком-то смысле он всю жизнь был верен натуральной школе, но по-своему: язык у него виртуознейший и гротеск феноменальный.

По методу Салтыков реалист, но, как и Гоголя, его больше интересует типичное, чем индивидуальное. Когда он даже набрасывает характеры и судьбы, все равно это словно бы эскизы «например». Сочувствовать его героям на полном серьезе, как живым полноценным личностям, невозможно – слишком они условны. Хотя им не откажешь в жизненной и психологической убедительности. Конечно, он сатирик, потому и картины рисует главным образом безотрадные. Читать его не то чтобы мучительно и совсем не скучно, но, как водится, очень грустно. Есть у него две книги по сути автобиографические: роман «Господа Головлевы» и цикл очерков «Пошехонская старина». Второй мягче и, наверно, точнее, ближе к жизни. По крайней мере, это исчерпывающее свидетельство о детстве самого писателя.

Салтыковы – старая дворянская фамилия (потом он возьмет псевдоним, чтобы ее не трепать и не позорить своим писательским ремеслом), мать из купеческой семьи, за что ее травили сестры мужа, пока она не вошла в силу и не отомстила с достаточной жестокостью. Это поместное дворянство, не столичное, жили в своей вотчине – селе Спас-Угол, Калязинского уезда, Тверской губернии. Муж был намного ее старше, но слабее; объединяла супругов искренняя любовь к деньгам, страсть к накопительству. Салтыков вспоминает, что, имея 300 коров, они никогда не давали детям не то что сливок – просто цельного молока, а только «снятое» (синее, как он пишет; у нас бы сказали – «обезжиренное»). В оранжереях зрели персики, в садах – вишни, яблоки, груши. Но есть их в свежем виде тоже не давали – разве что падалицу с бочками. Все нужно было собрать и заготовить, а потом хранить на случай какой-то невероятной голодухи. Припасы выдавались к столу только тогда, когда они начинали портиться: варенье – засахариваться, соленые огурцы – плесневеть. Что похуже, отдавали в людскую, что чуть получше – детям. Их было много; учились они без всякого отдыха круглый год под присмотром злющей гувернантки и делились на любимчиков и «постылых». Между собою без стесненья обсуждали, кому какая деревенька достанется в наследство… И вечно чувствовали голод. Как сказку и счастливый сон рассказчик вспоминает свой визит к одной из тетушек, жившей возле большого города (типа Калинова). Тетушку эту выдали замуж за местного городничего (см. Гоголь), немолодого, одноногого, весь день обходившего на своем протезе-деревяшке вверенный ему город и приносивший потом домой все, что умел собрать. В отличие от гоголевского персонажа, брал он по чин и по совести, а потому на него никто не жаловался. За городом построили они себе усадьбу, вырастили дочку, выдали замуж, но потеряли и ее, и зятя, осталась одна внучка. Старик городничий тоже умер, а его жена, тетушка Раиса, жила в свое удовольствие, ни в чем не отказывала ни себе, ни внучке… Но и тут автор с печалью говорит, что счастье их было таким же «съедобным», как идеал его собственной матушки. Разве что тетушка кормила всех, никто у нее не голодал и не злился. О духовной жизни в этом семействе представления не имели. Нет, службу, конечно, посещали, как положено. На Преображение даже рассуждали за столом, что такое «жеможаху»? («Якоже можаху»). Пришли к выводу, что это какой-то особый вид благодати.

М.Е. Салтыков был младшим ребенком в семье. Он видел, с какими муками учились старшие (битье по рукам, таскание за волосы, оставление без обеда…), и придумал, как этого избегнуть. К тому времени, как ему пришла пора готовиться к поступлению в какой-нибудь серьезный пансион, все старшие дети уже были пристроены кто куда, и остались от них потрепанные учебники. М.Е. уговорил маменьку не нанимать для него одного никакого педагога: сказал, что сам все выучит по этим книгам. Маменька согласилась (экономия!), и он действительно все выучил сам – талантливый был мальчик. В программу приемных испытаний входил Закон Божий, знакомство с Четвероевангелием. Что за проблема? Взял и прочитал. А прочитав, был потрясен – раз и на всю жизнь. Сам потом писал, что, только прочитав Евангелие, понял вдруг: крепостные – люди. Не вещи, а живые люди, с душой, такие же, как он сам.

Забегая вперед, здесь же говорю: каждый сатирик смотрит на жизнь и людей с точки зрения какого-то идеала, сравнивает их с идеалом. И все, что не соответствует этому идеалу, видится ему уродливым – смешным или страшным. Идеал этот у каждого сатирика свой, и его всегда надо иметь в виду, когда говоришь о сатирических произведениях. Маяковский, например, все оценивал с точки зрения коммунистической утопии, Фонвизин – с точки зрения просвещенной монархии. А Салтыков, как Гоголь, – с точки зрения Евангелия. И если люди у него уродливы, то потому, что потеряли образ Божий.

В 1836 году его отвезли учиться в Москву, в Московский дворянский институт, а в 1838 – в Царскосельский лицей, который по-прежнему должен был готовить (и готовил) высших чиновников, впоследствии управлявших Россией (Салтыковы, видимо, были честолюбивы). И там по-прежнему было принято писать стихи. М.Е. тоже пробовал, но стихи удавались ему плохо. Ходил в какие-то литературные кружки, где его прозвали «мрачным лицеистом» (сатирики вообще часто мрачны в обычной жизни). Впрочем, первая публикация у него как раз поэтическая: стихотворение «Лира» (посвящено Пушкину), 1841 г. «Библиотека для чтения». В лицее познакомился с Петрашевским и разделил с ним увлечение утопическим социализмом.

После лицея (1844) его определили служить в канцелярию военного министерства (министр – кн. Чернышев; считался всесильным, в сатире Салтыкова называется «генерал-майор Отчаянный»). Службой, разумеется, тяготился, дружил с компанией Петрашевского, читал запрещенную литературу (социалистов-утопистов: Фурье, Сен-Симона, Оуэна), мечтал о счастливом будущем, с азартом предвкушал революцию во Франции. «В России – впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге, мы существовали лишь фактически (…) Но духовно мы жили во Франции…» «Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что «золотой век» находится не позади, а впереди нас…»

Постепенно познакомился он с литературой, группировавшейся вокруг редакций «Современника» и «Отечественных записок». Сам стал писать в духе натуральной школы, примерно в том направлении, что и молодой Достоевский («Бедные люди»). Написал две повести: «Противоречия» (1847) и «Запутанное дело» (1848). Обе опубликовал, последнюю очень для себя неудачно. Во Франции как раз началась долгожданная революция, а повесть оказалась очень острой (на сюжет стихотворения Некрасова «Еду ли ночью…»). Салтыкова арестовали 21 апреля, а 28 в сопровождении жандарма выслали в Вятку (на место, недавно оставленное таким же ссыльным Герценом). Собраться толком не дали, ехали в самый ледоход: и замерзали, и чуть не тонули.

1848 – 1855 – Вятка. Формально это был перевод по службе, кажется, даже с серьезным повышением – образованный и толковый человек в этих местах ценился высоко. Должность его называлась «старший чиновник особых поручений при губернаторе» (историки говорили: то же самое, что майор КГБ). Это не синекура, а работа следователя, который ездил разбираться со всякими серьезными «запутанными делами» по губернии огромного размера. По тысяче верст на санях и телегах. Управлять государством – тяжелейшая работа, и Салтыков тянул эту лямку добросовестно и серьезно. Было ему там и скучно, и грустно. Нашел себе частный урок в богатом доме, женился на барышне, которую учил. Потом оказалось, что женился неудачно, душевной близости и понимания не было.

Салтыков неоднократно пытался вырваться «из вятского плена», но освободил его только Александр II, разрешивший «проживать и служит, где пожелает». В самом начале 1856 года Салтыков возвратился в Петербург. Не служить он не мог – жить было бы не на что (маменька ссылку не простила?), поступила в центральный аппарат министерства иностранных дел. А главное, доделал и опубликовал свою первую зрелую книгу – «Губернские очерки» (1856–57). Весь опыт Вятки, оформленный в «фирменную» щедринскую книгу очерков-зарисовок (подписал ее, кстати, «надворный советник Н. Щедрин» – так дальше и пошло). Приняли эту публикацию очень тепло. Достоевский позже вспоминал: «О, тогда было такое радостное, полное надежд время! Ведь выбрал же г. Щедрин минутку, чтоб явиться».

Надежды были на то, что в России наконец удастся навести цивилизованный порядок. Салтыков отлично знал, как это будет трудно, но не убоялся: взялся за работу вице-губернатора сначала в Рязани (1858), потом в Твери (1860), где дворянство называло его «вице-Робеспьером». В то время была в моде теория, что вся беда от нерадивых чиновников-взяточников: мол, если каждый чиновник станет честно выполнять свои обязанности, все в стране наладится (по Гоголю, по «Ревизору»). Салтыков стал наводить порядок. Обнаружил завалы бумаг, в которых невозможно было отыскать концов. Заставил мелких чиновников оставаться сверхурочно и разбирать эти дела. Чиновники взвыли: они и так бедны; после присутственной отсидки каждый спешил заняться «левым» приработком: кто бумаги переписывал, кто вел чьи-то дела – кто что. А главное, какой смысл во всей этой бюрократии, что разобранной, что сваленной в кучу? Салтыков сдался. Если не изменить всю бестолковую систему, все равно толку не добьешься. Надо сказать, что одновременно с ним это же понял А. Островский. Пьеса «Доходное место» ровно о том же: можно абстрактно громить взяточников, читать им мораль, но дело не в злой воле одного или другого человека – дела во всем этом устоявшемся чиновничьем быте. Немногим позже и Некрасов в «Кому на Руси…», в главе про крестьянку, намекнет: да, Матрене Тимофеевне посчастливилось добиться, чтобы губернатор не поленился (под давлением своей жены) проверить законность рекрутского набора в одном конкретном случае. Всех остальных несчастий, вытекающих из всего строя жизни, это никак не отменяет. В Твери Салтыков тоже не ужился.

В 1864–68 годах попытался чуть изменить род службы: возглавлял казенные палаты в Пензе, Туле, Рязани. Понял, что это дело можно бросить с чистой совестью: реальной пользы приносить почти не удавалось. Зато писать эти занятия мешали.

Тем временем в Петербурге закрыли «Современник», и Некрасов арендовал у Краевского «Отечественные записки», а Салтыкова позвал к себе соредактором. Тот согласился и впрягся в журнал. Так и вел его сначала с Некрасовым, потом и без него, до самого закрытия в1884 году. Закрытие переживал очень тяжело – потерял и дело в жизни, и обратную связь с читателями. К концу жизни он почти ослеп, но писать продолжал до конца. Не знаю, нужен ли перечень его произведений? Записывать точно не надо, но можно прочитать, чтобы народ почувствовал масштаб проделанной работы:

1869–70 «История одного города»

1863–74 «Помпадуры и помпадурши»

1868 «Письма из провинции»

1869–72 «Господа ташкентцы»

1872–76 «Благонамеренные речи»

1874–77 «В среде умеренности и аккуратности»

1875–80 «Господа Головлевы»

1878–79 «Убежище Монрепо»

1877–83 «Современная идиллия»

1880–81 «За рубежом»

1886–87 «Мелочи жизни» (в самом начале были примеры именно из них)

1887–89 «Пошехонская старина»

Отдельная история – «Сказки для детей изрядного возраста» (1869, 1884–86). Жанр был найден, потом отложен почти на 20 лет, потом все-таки пошел в ход.

Организационная проблема состоит в том, что дать задание по сказкам невозможно, пока не было разговора о гротеске и прочих теоретических вещах. Обычно у меня выходит так: я начинаю биографию не с начала урока, а после каких-то разборов некрасовских долгов. Договариваю примерно до середины, велю добыть сказки и донести последние хвосты – и все. На следующем уроке дорассказываю биографию и перехожу к записи теории. Другой вариант – перед теорией читаю отрывки из «Истории одного города», сказав, что вообще-то данный автор написал много книг более или менее удачных, но одну – гениальную. И что в программе она много раз бывала, но не удержалась (еще бы!), но человеку образованному хорошо бы осилить – так про нас больше никто не написал, хотя в ХХ веке жалко подражали Войновичи и проч. И вообще в ЕГЭ-тестах есть вопросы по «Истории одного города» – неясно, на каких основаниях. Читаю опись градоначальникам (с купюрами) и про Угрюм-Бурчеева (тоже отрывки). Напоминаю о военных поселениях, которые всех возмущали, но Аракчееву очень нравились. В одной публикации начала перестройки был такой материал: с самолета, делавшего аэрофотосъемки, вдруг стало видно, что дороги в тех местах, где были военные поселения (Псковская губ.) как-то странно идут… Сфотографировали, рассмотрели – а это вензеля Александра I. Так что когда при пахоте в правление Угрюм-Бурчеева надо было борозды вензелями выводить – это не Салтыков придумал, между прочим.

Самый простой вариант: рассказывать биографию, пока не останется 10 минут до звонка, потом рассказываю про гротеск и задаю Д/З: прочитать 3 сказки: «Дикий помещик», «Медведь на воеводстве», «Премудрый пескарь» (можно добавить «Как один мужик двух генералов прокормил» и «Коняга» – на всякий случай). И – по вариантам – найти в одной из них все случаи применения гротеска. Можно даже не записывать, что такое гротеск – лишь убедиться, что все поняли.

Еще вариант – просто добыть и прочитать сказки и выписать откуда-нибудь определение гротеска (или вообще записи про сатиру, если такие были в старых тетрадях). Но это ненадежно: почему-то в школьных пособиях «гротеск» упорно называется «преувеличением» (то есть гиперболой). Хотя именно это обязательно нужно продемонстрировать, специально оговорить: не верьте всем подряд! С вас же спросят «по науке», а не по безответственной бумажке. В общем, простите за бестолочь с Д/З.

Урок 2. Приемы сатиры.

Итак, начинаем с теории: называем термин, спрашиваем, что они о нем думают, добавляем, что надо, от себя, записываем окончательный вариант в тетрадь.

Сатира – способ изображения действительности, раскрывающий ее как нечто превратное, несообразное, внутренне несостоятельное. Беспощадное, уничтожающее переосмысление объекта изображения, разрешающееся смехом.

Сверхзадача С. – возбуждать и оживлять воспоминание о высших жизненных ценностях (добре, истине, красоте), оскорбляемых низостью, глупостью, пороком.

«…в сатире действительность как некое несовершенство противополагается идеалу, как высшей реальности» (Ф.Шиллер – это классическое мнение: он первым заинтересовался теорией сатиры).

Для сатиры характерна резко негативная – без полутонов – окраска изображаемого объекта. И вообще сатира – средство борьбы. По сути своей сатира «победительна»: то, что осмеяно, уже не страшно и не имеет ореола неприкосновенности. Салтыков-Щедрин писал, что сатира «провожает в царство теней все отжившее».

Здесь может возникнуть теоретический спор: смехом можно убить, но всегда ли это справедливо? И всегда ли так радикально? Тут есть очень интересный ответ М. Бахтина («Франсуа Рабле и народная смеховая культура»): в средние века во время ежегодного карнавала разрешалось смеяться над всем (включая короля и Церковь) – потому что живому смех не страшен, а мертвое – пусть умирает. Короли и Церковь чувствовали себя настолько живыми, что смеха не боялись нисколько. В советские времена на Церковь и духовенство рисовали карикатуры и сочиняли сатирические стишки. Это было подло, но не могло убить (ничто не смогло). В те же времена сочинялось множество антисоветских анекдотов – и вот это оказалось для властей смертельно опасным ударом. Выводы, что называется, напрашиваются.

(Надо напомнить, что у термина сатира – есть еще одно, гораздо более узкое значение: большое обличительное стихотворение, скорее злое, чем смешное. Жанр античной и классичистической лирики, сущ. Ж.р.).

В научном определении (источник – ЛЭС) указано также, что сатира – разновидность комического. Сатира и смех связаны неразрывно. Но тут всплывает одна давняя проблема: с тех пор как исчезла вторая часть «Поэтики» Аристотеля (если она вообще существовала), нет конца спорам: что есть комическое? Если мы смеемся – почему нам смешно?

Проблема в том, что мы смеемся очень по-разному и над разным – в разные века и в разных культурах, даже в разных слоях общества. Несчастные теоретики комического разводят руками и говорят о «протеической» сущности смеха: он, мол, как мифический Протей, может принять любую форму.

Во времена Салтыкова-Щедрина всех более или менее устраивала формула Гегеля: комический эффект достигается разительным расхождением между формой и содержанием – но не в художественном произведении, а в самом предмете изображения. Объект смеха несоответствия не замечает и от этого особенно смешон (как Городничий в «Ревизоре» или героиня Мордюковой в «Бриллиантовой руке»). Это неполное объяснение, но до какой-то степени оно решает проблему. И мы не будем в нее больше углубляться. Хотя, конечно, можно задать вопрос о природе смеха и выслушать гипотезы – если они появятся. Но обычно появляются вытянутые физиономии.

Издавна комического эффекта достигали с помощью нескольких приемов: ирония, юмор, сарказм, карикатура, гротеск.

Ирония – прием, где за серьезным тоном скрывается насмешка. Тонкое иносказание, в котором обличение не получает внешнего выражения – его нужно угадать по контексту, по интонации, по логике вещей (Берг или Лужин).

Юмор – прием, где за смешным, наоборот, скрывается серьезное. Юмор приоткрывает за ничтожным – возвышенное, за безумным – мудрость, за смешным – грустное или трогательное (Дон Кихот или мистер Пиквик).

Юмор не должен быть злым, хотя в зависимости от эмоционального тона юмор бывает черным и добрым, тонким и грубым.

Строго говоря, в сатире он не так уж нужен. Больше всего юмор приносит пользы как раз в изображении чересчур положительных и возвышенных «предметов»: он избавляет от лишнего пафоса, «снимает с котурнов».

Сарказм – это едкая насмешка; ирония, возведенная в какую-то уже высшую степень. Иносказание в нем ослаблено, но все же до какой-то степени – совершенно формально – должно присутствовать. Всем все понятно, но это еще не прямое обличение.

Карикатура – искажение форм и нарушение пропорций, подчеркивающие дурные стороны объекта критики.

И, наконец, наш любимый гротеск. Еще раз: это не гипербола. Это вообще не «прием», а особый тип образности, который отличается от всех других гораздо большей степенью художественной условности. Имея дело с гротеском, автор и читатель заключают между собой особый уговор: это условная реальность, в нее не надо верить буквально. Таковы правила игры, точней, в этой игре правила могут совершенно свободно изменяться прямо по ходу дела. Вся прелесть (и сложность) гротеска именно в головокружительной свободе, с которой автор вдруг меняет правила игры.

Мы пока ничего не пишем: это нужно осознать. В «Истории одного города» г. Глупов стоит на краю городского «выгона» – луга, где пасется обывательский скот. В одной главе градоначальник решил по этому выгону «путешествовать». Проехали в один конец (минут за 20) – попили чаю, посидели, полюбовались природой; поехали в другой конец – опять перекусили… И все. Далеко тут не уедешь. А в другой главе другой градоначальник двинулся с войском по тому же выгону собирать с мужиков недоимки (налоги, не сданные в срок): шел неделю, спалил 33 деревни, утопил войско в болоте, собрал недоимок… не помню. Пару рублей с полтиною, надо взглянуть. Как мог луг превратиться в целую область – если не в целое государство? А так эта книга устроена: она и про отдельный захолустный городишко, и про всю Российскую империю одновременно. Угрюм-Бурчеев – кто это, к примеру? И Аракчеев со своими военными поселениями, и сам Николай I, а может, и от Павла что-то есть… Словно у персонажей наготове множество масок: то одну наденут, то другую, то вдруг откроют свое истинное лицо и подмигнут читателю…

Термин «гротеск» происходит от итальянского grottesco – причудливый, от grotta – грот. Бахтин рассказывает в книге о Рабле, что при раскопках в Италии открыли грот с античной мозаикой, которая всех поразила странностью: там шел орнамент, где растительный мотив переходил в животный, животные превращались в людей, а те – опять в растения (колокольчик с человеческой головой и львиной лапой – что-то в этом роде). Эта свобода переходов – суть гротеска. Смех (по Бахтину) всегда дает освобождающий эффект, и эта причудливая игра по изменчивым правилам смешит и радует, дает чувство власти над миром и внутренней свободы от каких бы то ни было омертвелых застывших законов. Гротеск – высшая степень творчества, победа над косным материалом. Владеют им, кстати, очень немногие художники, потому что настоящий гротеск алогичен. Маяковский, к примеру, пытался работать в этой технике, но всегда оказывался в железной логической клетке: надо разорваться, чтобы попасть сразу на два заседания – значит, и будут у него сидеть «людей половины» до самого конца «Прозаседавшихся». А Салтыков-Щедрин был мастер каких мало, в чем легко убедиться по тем же сказкам (см. Д/З).

Теперь запишем всю эту теорию.

«Гротеск – тип художественной образности, основанный на фантастике, смехе, гиперболе, причудливом сочетании и контрасте фантастического и реального, прекрасного и безобразного, трагического и комического, правдоподобия и карикатуры.

От фантастики и сатирических приемов гротеск отличается самим типом условности – открыто и сознательно демонстрируемым.

Гротеск создает аномальный, странный мир (неестественный) и не требует в него верить, не нуждается в логической мотивировке. При этом в условную игру втягиваются многие пласты реальности.

Народный гротеск (карнавальность) прославляет вечное обновление жизни, вечную «неготовость бытия», амбивалентность жизни/смерти, высокого/низкого, ниспровергаемого и возвышающегося». (Это можно и не записывать, особенно «амбивалентность»).

Боюсь, что эти записи и разговоры займут много времени. Но от них никуда не денешься. Главное, дети все же должны получить свое задание: найти в сказках гротеск и показать его.

Урок 3. Сказки

Это веселый урок, если Д/З сделано. Если нет – придется читать в классе и искать гротеск вместе. Удобнее всего читать «Дикого помещика».

Сначала надо бы спросить, что значат все эти термины или только гротеск (устно или письменно).

Дальше работа по сказкам идет с такими минимальными записями: название сказки – против какого явления она направлена – примеры гротеска (кому что больше нравится). Надо оговорить одну деталь: все сказки – пореформенные. Значит, мужики не крепостные, а «временнобязанные» (см. Некрасов). Критикует он в основном государственную политику, с помощью которой старались сохранить привилегированное положение дворянства и подчиненное и бесправное – крестьянства. «Дикий помещик» – против дворянских привилегий и эксплуатации крестьян (и заодно против печатных органов, которые это поддерживают – см. газету «Весть»). «Медведь на воеводстве» – против внутренней политики родного правительства, которое умеет только вред приносить да карать ни за что, но не умеет защитить граждан от «природных злодеяний». «Как один мужик…» – про бесполезность всей громоздкой «чиновничье-бюрократической системы». «Премудрый пескарь» – против обывателей, слишком трусливых, чтоб создать в стране «гражданское общество». «Коняга» – против «бесчеловечной эксплуатации крестьян», их «бесправного положения» и их же бесконечного терпения к этому возмутительному положению вещей.

На что обратить внимание, когда речь пойдет о примерах гротеска?

«Дикий помещик». Тут очень лихие переходы (смена правил). У помещика есть две высмеиваемые стороны: с одной стороны, полная беспомощность и бесполезность, с другой – натура хищника, готового ободрать крестьянина живьем. Поэтому помещик то боится мышонка и не может его прогнать (без Сеньки), то вдруг отращивает железные когти и разбойничает вместе с медведем. Можно спросить, что народ скажет о таком противоречии. Еще один вопрос: почему крестьяне летают роем? Потому что похожи на пчел. Чем похожи? Трудолюбием и пользой. Как называется такое неназванное сравнение? Метафора.

«Медведь на воеводстве» в первом же сюжете дает смену «правил» в одной фразе: «Звери рыскали, птицы летали, гады ползали, а в ногу маршировать никто не хотел» (это про то, как распустились «лесные мужики»). Народ обычно тут хохочет, представив марширующих гадов… А вообще эти сказки – разгул гротеска. Особенно люблю про топтыгинских детей, которые ходят в гимназию.

«Премудрый пескарь» поскучнее других, но тут есть одна гениальная деталь: изображение ухи с точки зрения рыбы. ХХ век такие трюки ценил как высший класс, а в ХIХ, пожалуй, так никто больше не делал. И ведь как убедительно написано – так и видишь этот костерок на берегу. Хотя комментаторы подсказывают: это он, наверно, про репрессии, про декабристов… Но в том-то и дело, что в качественном гротеске одно другому не мешает.

В истории про мужика и двух генералов можно обратить внимание на гоголевские мотивы, доведенные до откровенной фантастики. Объявление в газете насчет осетра (так и вспоминаешь Собакевича), медали, которые откусывают с кровью… А можно не обращать – это какое-то непроверенное ощущение. Проверить можно, но зачем?

 

Мне кажется, что больше ничего делать со сказками не нужно. Единственное задание на ближайшие дни – читать «Войну и мир», вспоминать детали 1 и 2 томов.

 

По поводу этого чтения у меня всегда в ходу несколько антипедагогических реплик:

– читать можно в любом порядке; хотите – прочитайте только «мир», «войну» догоните потом;

– все философские рассуждения (особенно длинные) можно пропускать, если нет сил их одолеть; что нужно, мы потом разберем в классе;

– читать этот роман легко, уже классе в 7 – 8 он всем вполне по силам (знаю по себе);

– русский человек, не читавший «ВиМ» заметно глупее читавшего: эта книга вправляет мозги и отбивает много всякой придури; в пример привожу Дениса Гурского, который был переведен к нам из физ-матшколы насильно, читать считал ниже собственного достоинства, но под давлением обстоятельств «ВиМ» одолел, а потом удивлялся, почему бывшие одноклассники показались ему «тупыми»;

– если вы еще не начинали читать, то одолеть первый том можно за 2 дня максимум; готовьтесь к студенческой жизни: 600 страниц за день – для сессии норма.

Проверка текста проходит так: даются карточки с разными фразами, вырванными из ярких эпизодов. Детям говорю: представьте себе, что это вы – Л.Н. Толстой, который вчера остановился на этой фразе. Продолжайте, все в ваших руках. Сколько писать? Сколько успеете за 15 минут. Весь роман точно не успеете закончить. Дословно воспроизводить нельзя – это будет рассматриваться как плагиат. Приветствуются стилизации, собранные из того, что вы сможете вспомнить. Карточки пришлю в отдельном файле – для распечатки, если это подойдет.