Интернет-магазин nachodki.ru

Урок 1. Сбор впечатлений.

Сначала разбираем работы-сопоставления. На это уходит пол-урока (да еще и наизусть что-то читается из Тютчева). Потом можно, не рассказывая пока про Фета, просто почитать стихи с краткими комментариями. Читаю обычно такой набор: {jcomments on}

«Эх, шутка-молодость…» (1847) и сразу «Это утро, радость эта» (1882). Или что-то такое же позднее и жизнерадостное. Прошу заранее: послушайте и скажите – какое написано в молодости, а какое – в старости. Мнения обычно расходятся радикально. В итоге сообщаю, что это одно из таинственных свойств Фета: он не писал слабых стихов в молодости и не терял молодой остроты чувств в старости. Вечный юноша и безупречный мастер. И круг тем у него не менялся: любовь, природа, красота. Все. Остальному не место в стихах. Замечаем кстати, что «Это утро…» состоит сплошь из назывных предложений и что в нем тем не менее показан весь день, от утра до ночи. И что все время нарастает напряженное ожидание чего-то. Счастья?

Потом что-нибудь поэтичное: «На стоге сена ночью южной…» (очень тютчевское – и все-таки другое), «Кот поет, глаза прищуря…». Про последнее отмечаю: слишком просто для читателя, привыкшего к бурным страстям и философским темам. Но если поэты призваны выражать тонкие состояния души – то ведь это труднейшая задача: передать ощущения ребенка, засыпающего в зимний вечер. И по контрасту (или иначе, как получится) – «Непогода, осень, куришь…» («Хандра»). Понимаю, что курение – больная тема, но эти «крысы в худо запертом рояле»… Вроде не любовь и не красота, но почти невыразимое состояние. Задача на грани возможного в слове.

Далее – для развлечения публики – всегда читаю «Уснуло озеро, безмолвен черный лес». Рассказываю, что это стихотворение нещадно обругал Добролюбов (Фета вообще ругали без пощады, с остервенением). Доказывая, что эти стихи бессмысленны, критик проделал такой опыт: взял да переписал их в обратном порядке. Повторяем опыт: читаем сначала как у автора, а потом – с последней строки до начала. Фокус очень эффектный: стихи действительно остаются совершенными, все в них в порядке. Тогда немножко разбираемся: а что за русалка там такая появилась? Довольно быстро кто-нибудь догадывается, что это отражение луны в озере. И что все стихотворение зеркально:

Уснуло озеро, безмолвен черный лес;

Русалка белая небрежно выплывает

Как лебедь молодой; луна среди небес

Скользит и двойника на влаге созерцает.

 

Уснули рыбаки у сонных огоньков;

Ветрило бледное не шевельнет ни складкой;

Лишь карпия порой плеснет у тростников,

Оставя резвый круг сребра на влаге гладкой.

 

Как тихо… Каждый звук и шорох слышу я;

Но звуки тишины ночной не прерывают, –

Пускай живая трель ярка у соловья,

Пусть шильник водяной русалки колыхают.

Если еще есть время, читаем «На заре ты ее не буди…» и «Сияла ночь. Луной был полон сад…». Это романсы. Последний посвящен Татьяне Берс – свояченице Л.Н. Толстого и главному прототипу Наташи Ростовой. Это она пела так волшебно, что все плакали. (Между прочим отметим: старая графиня Ростова в девичестве – Шиншина; Шеншин – фамилия, которую Фет считал своей по праву; в старой графине Толстой отмечает что-то восточное – таким казался и сам Фет). Выясняем, что за жанр такой – романс. И почему он часто пошловат – в чеховском смысле слова («от чувств-с»). Зато музыкален. И что логика такой поэзии не указ, а потому в «На заре…» есть грамматическая конструкция, которая мучительно терзает математиков (один даже в печати высказался – но не помню, кто и с чего): нельзя же говорить «и чем ярче… – все грустней»! Сказал «чем» – говори «тем»! А Фет так не хотел.

Может быть, еще хватит времени прочитать какие-нибудь «Гадания» («Зеркало в зеркало с трепетным лепетом…») или:

Бриллианты в свете лунном,

Бриллианты в небесах,

Бриллианты на деревьях,

Бриллианты на снегах.

(«Знаю я, что ты, малютка…»)

Завораживающая музыка слов. Просто кружево звуков. Да и картина вся перед глазами.

Но надо оставить минут 5 на задание. Даем список стихов и предлагаем попытаться извлечь из них максимум информации об авторе. О Тютчеве многое можно узнать из стихов. А о Фете что удастся «накопать»? Список стихов полный, включающий и то, что могло быть уже прочитано в классе.

«Одним толчком согнать ладью живую…»

«К Офелии»

«На заре ты ее не буди…»

«Кот поет, глаза прищуря…»

«Ярким солнцем в лесу пламенеет костер…»

« Сияла ночь. Луной был полон сад»

«Я люблю многое, близкое сердцу…»

«Уснуло озеро…»

«Хандра»

«На стоге сена ночью южной…»

«Ласточки»

«Вечер» («Прозвучало…»)

«Я пришел к тебе с приветом…»

«Был чудный летний день в Москве…»

«Это утро, радость эта…»

«Ель рукавом мне тропинку завесила…»

«Как беден наш язык…»

«Как мошки зарею…»

«Шепот, робкое дыханье…»

«Учись у них – у дуба, у березы…»

«Еще майская ночь»

«Заря прощается с землей…»

Курсивом выделено то, что вроде бы в программе и хрестоматийно. Остальное – произвол. Что учить наизусть – не знаю. Что хотят?

 

Урок 2. Биографический.

Начинаем с домашнего вопроса: что вы узнали из стихов о Фете-человеке? Почти наверняка получим честный ответ: ничего. Может быть, найдут кое-какие крошки – но не более того. Например, 2002 год сказал о Фете так:

Володя Ильяшенко. Герой ленив: сидит развалясь. Но себя при этом не щадит (честно описывает).

Таня Мостанова. Герой Фета беспечен. Молодой. Энергичный. Веселый. Ленив, но не уныл. Влюблен: мир ярок, душа открыта, эмоции сильны.

Даша Отто. Любовь у Фета не страдание.

Под этот разговор напоминаем про понятие «лирический герой» – не сам поэт, а образ автора, созданный поэтом в его стихах (причем иногда осознанно – как роль или маска, а иногда и вполне бессознательно). Лирический герой Тютчева гораздо более открыт читателю, чем герой Фета.

Заинтриговав народ таинственным Фетом, приступаем к биографии.

А.А. Фет. 1820 –1892 г.

Как сказано в университетском учебнике, «родился в доме орловского помещика А.Н. Шеншина (Афанасия Неофитовича). Мать его, Шарлотта Foeth (Фёт), за два месяца до рождения ребенка бежала с Шеншиным от мужа из Германии». Ребенок родился раньше, чем был заключен новый брак. Степень его законности – вопрос отдельный, но остальные дети Шеншина были признаны официально, а старший (и неясного происхождения вообще) – «немецким разночинцем» Фётом. Это выяснилось, когда мальчику было 14 лет. До этого он рос в счастливой большой семье, считал себя русским дворянином и будущим наследником поместья. А тут его, ничего не объяснив, срочно выслали в Дерпт, в немецкий пансион Крюммера (у Фета есть воспоминания об этой катастрофе и о тамошних порядках; он ничего не понимал: за что родители его разлюбили, почему не разрешают подписываться своим именем?).

Со временем отец кое-как сгладил всю эту историю, Афанасию разрешили летом приезжать в родные Новосёлки. В 1838 году Фета отправили в Московский университет, и студенческие годы его были, наверно, счастливыми. Его поместили на частную квартирку (в мансарду) в домике на Малой Полянке, в семью его однокурсника (и потом друга) Аполлона Григорьева. Звали их дома Афоня и Аполлоша; оба писали стихи, оба мечтали о возвышенном.

Фет, осознав, в каком он оказался положении, поставил себе в жизни цель: вернуть себе имя Шеншин и потомственное русское дворянство. Оставалось подыскать для этого какие-то средства. Первое, что пришло в голову, – надо прославиться. Чем? Стихами, больше нечем. И он составил свой первый стихотворный сборник «Лирический пантеон» («студенческий сборник»), занял денег у гувернантки своей младшей сестры (тоже молоденькой девушки, как видно, неравнодушной к поэту) и издал за свой счет. Очень боялся критики, поэтому в каком-то журнале дал критику взятку, чтобы тот написал на сборник хвалебную рецензию. Но продолжал бояться неподкупного В.Г. Белинского из «Отечественных записок». Однако вышло все непредсказуемо: подкупленный критик книгу обругал (не помню, потеряла я название журнала…), а неподкупленный Белинский, благодаря своему безусловно отличному вкусу, похвалил. Больше того: стихотворение «На заре ты ее не буди» знаменитый Галахов включил в свою «Полную русскую хрестоматию» – как образцовое. И что? Никакой пользы, одни неприятности. Хоть сборник и был подписан «А.Ф.», отец о нем узнал и рассердился. Вернул гувернантке деньги, устроил сыну нагоняй… Первая попытка вернуть себе имя и положение провалилась. Пришлось служить.

Служба тоже была (теоретически) возможностью получить хотя бы часть желаемого: с определенного чина она давала личное, а с еще более высокого – наследственное дворянство. И Фет служил в кавалерийском полку с 1845 по 1858 год (ушел бы раньше, если бы не Крымская война, из-за которой перестали принимать прошения об отставке). Ему и тут не повезло: за время службы Фета Николай I дважды повышал чин, дававший право на потомственное дворянство. Дослужиться до таких высот в мирное время не представлялось возможным (в военное тоже не получилось).

Полк стоял на Украине, квартировал по мелким скучным городишкам, но иногда Фету случалось завести и там интересное знакомство с образованными и понимающими искусство людьми. Такой отдушиной стали для него Бржеские – знатные (польские) и очень богатые дворяне, в чьем имении он был охотно принят – как друг, как равный. И там Фет познакомился с Марией Лазич – молодой девушкой, блестящей пианисткой, ученицей Ф. Листа. Ей прочили блестящую карьеру, концертные турне по Европе, славу и, наверно, материальный успех. Но пока она была бедна – как и Фет. Если ей «светила» карьера, то он, отчаявшись в службе (и поэтической славе), поставил себе цель найти богатую невесту – «мамзелю с хвостом тысяч в 25 серебром». А тут такая сумасшедшая счастливая любовь… Как пишут в университетском учебнике, «он предпочел прекратить их отношения; вскоре после разрыва Лазич погибла – сгорела, задев непотушенной спичкой о платье». Да еще, умирая, твердила – в бреду? – «это не он, я сама…» (или что-то подобное). Этого Фет никогда не забывал. Когда он пишет про любовь, он будто без конца переживет один и тот же «роман» – буквально миг за мигом, как серию снимков: вот еще эпизод, вот еще. Лиц не видно, только фигуры и фон…

Однако он продолжал служить, писать стихи и печатать их. В 1850 г. В «Москвитянине» появилось знаменитое «Шепот, робкое дыханье…». Оно вызвало литературный скандал и принесло настоящую славу. Дети сейчас недоумевают: такое простенькое стихотвореньице – почему скандал-то? А потому что многие его не поняли. Оно ведь точно как пачка фотографий: мгновенье, еще мгновенье… Ничего не рассказано, ничего не описано, отрывистые назывные предложения, все перемешано – и слезы, и заря… Одним оно показалось бессмыслицей – они писали пародии на форму:

Звуки музыки и трели, –

Трели соловья,

И под липами густыми!!!

И она, и я.

 

И она, и я, и трели,

Небо и луна,

Трели, я, она и небо,

Небо и она.

(некто Ник. Вормс).

 

А демократ Д. Минаев написал пародию с политическим подтекстом (позже, уже в 60-е годы, когда начались реформы, появилась свобода слова, а Фета записали в крепостники и ретрограды). Фет в это время занялся земледелием и печатал статьи о том, как вести хозяйство с учетом лени наемных работников, что Минаев посчитал угнетением злополучного нашего крестьянства:

От дворовых нет поклона,

Шапки набекрень,

И работника Семена

Плутовство и лень.

 

На полях чужие гуси,

Дерзость гусенят, –

Посрамленье, гибель Руси,

И разврат, разврат!..

В том же 1850 году вышел сборник его зрелых стихотворений. Потом Фет женился (год не знаю), как и хотел, на богатой невесте. Не очень молодой и не очень красивой, зато она была из семьи Боткиных – Мария Петровна. Напоминаем: старший брат этой девушки, Василий Петрович, любил искусство и переписывался с Белинским и о литературе, и о живописи. Он торговал чаем и поддерживал благосостояние семьи, но и уровень умственных и эстетических интересов тоже поддерживал. А младший, Сергей Петрович, и сейчас всем у нас известен благодаря больнице. Он уже «шестидесятник» по кругу интересов (естественнонаучных). Сестра их тоже была человеком, по-видимому, незаурядным, хорошо образованным, понимающим поэзию – это точно известно. (Когда ее муж написал о Татьяне Берс «Сияла ночь…», Мария Петровна не устраивала никаких сцен: взяла листок со стихами и положила в шкатулку, к прочим шедеврам).

Тем временем Фет превращается в ведущего поэта некрасовского «Современника», знакомится «со всей русской литературой»: с Тургеневым, Л.Н. Толстым, критиком А. Дружининым и другими. Л.Н. Толстой называл его «человек со вздохом», удивлялся: «И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?». Толстые и Феты дружили потом семьями. Да, в общем, и другие поняли, что Фет – явление яркое. «Шепот, робкое дыханье…» не поняли, но не понять «Я пришел к тебе с приветом…» невозможно. Наверно, надо его тут же прочитать.

Когда в 1856 году вышел третий сборник фетовских стихов (готовил его Тургенев, и Фет впоследствиибыл недоволен подборкой), критики обрушились на него во всю силу – за отсутствие общественных тем: властей не обличает, крестьян не защищает – о чем он вообще пишет? Эти, мол, стихи – традиционный набор «поэтизмов»: заря, роза, соловей, «вечер весенний, вечер летний, вечер зимний…» Соответственно, и утра в ассортименте… Тогда за Фета заступился А. Дружинин. В 1858 г. В статье «Очерк истории русской поэзии он писал о Фете: «… сердце читателя волнуется <…> от уменья поэта ловить неуловимое, давать образ тому, что до него было не чем иным, как смутным мимолетным ощущением души человеческой, ощущением без образа и названия».

Выйдя наконец в отставку, Фет покупает в степи имение (Степановку) и с головой погружается в сельское хозяйство. Именно тогда он пишет статьи о том, как сделать земледелие рентабельным, и эти статьи высоко оценило правительство и грубо обругали демократы, повесив на Фета ярлык «крепостника», хотя (как уточняет тот же учебник) у Фета никогда не было крепостных: не считаясь русским дворянином, он не имел права ими владеть. Да и реформа подоспела. Фет нанимал своих работников и изрядно с ними мучился, но добивался своего. В конце концов по ходатайству К.Р. Фет (будучи «на хорошем счету» у правительства) получил то, о чем мечтал с юности: дворянство и право носить фамилию Шеншин. Хотя фамилия Фет уже слишком много значила в русской культуре, чтобы ее можно было взять да отбросить. Год этого счастливого события мне нигде не попался. Но Фет после этого продал свою рентабельную черноземную Степановку и купил Воробьевку – настоящее уже дворянское гнездо, с парком, с древними липами, с прудом... К хозяйству не то чтобы совсем охладел, но прежнего азарта уже не было. Зато стихи вновь начали писаться. Те самые поздние стихи, которые невозможно отличить от юношеских. Он называл эти сборники «Вечерние огни» и печатал их серией выпусков – в 1883, 1885, 1888, 1891гг. Потомственное дворянство ему и вовсе не понадобилось: детей у Фетов (Шеншиных) не было. Мария Петровна умерла раньше мужа, и он без нее впал в мрачное состояние духа, близкое к помешательству. Он и раньше-то Шопенгауэра переводил, а тут едва не зарезался столовым ножом… Состояние это у него вполне могло быть и наследственным: мать его довольно рано впала вот в такое сумеречное безумие. А Фет умер от болезни (простуды?), своею смертью, хоть, может быть, и не совсем «в себе». Грустно и одиноко умер, хотя многие о нем переживали и вокруг него хлопотали.

Критический скандал вокруг своей поэзии в 50 – 60 гг. Фет отчасти спровоцировал сам. Конечно, молодые демократы-разночницы («базаровцы») народ бесцеремонный и грубоватый. Они провозгласили, что «пушкинский», лирический период в русской литературе кончился и наступил «гоголевский» – прозаический, а главное, обличительный и остросоциальный. Поэзия, по их мнению, должна служить общественным нуждам: бичевать бессовестную власть и сочувствовать угнетенному народу. Иначе говоря, приносить пользу обществу – или зачем она вообще нужна? Фет был с этим категорически не согласен. Он встал на сторону тех, кто защищал теорию «чистого искусства» («искусства для искусства»), и высказывался резко и парадоксально:

Не все в мире делится на разум без остатка.

Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик.

Художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует.

Никто больше меня не ценит милейшего, образованнейшего и широкописного Ал. Толстого, но ведь он тем не менее какой-то прямолинейный поэт. В нем нет того безумства и чепухи, без которой я поэзии не признаю. Пусть он хоть в целом дворце обтянет все кресла и табуретки венецианским бархатом и золотой бахромой, я все-таки назову его первоклассным обойщиком, а не поэтом. Поэт есть сумасшедший и никуда не годный человек, лепечущий божественный вздор.

 

Дети обычно соглашаются записать некоторые из этих реплик (особенно первую и последнюю). И, кстати, пока не забыли: надо держать под рукой А.К. Толстого и на каком-нибудь ближайшем уроке (когда дети устанут или разболеются) почитать им его: «Средь шумного бала», «Колокольчики мои…», «Историю государства Российского…», что-нибудь из Козьмы Пруткова, еще что-то – по настроению.

 

На такие высказывания оппоненты, естественно, бросались с яростью. Тургенев не понимал, зачем нужно их дразнить, и говорил «удилозакусный Фет» (закусил удила и понес без дороги). А Л.Н. Толстой за него заступался: «Фет – поэт единственный в своем роде, не имеющий равного себе ни в одной литературе, и он намного выше своего времени, не умеющего оценить его».

 

Дети, скорей всего, вежливо молчат, но в душе не очень понимают, чем Фет так уж особенно хорош. И обычно Тютчев нравится им больше. Пусть так.

Д/З Мир Фета в сопоставлении с миром Тютчева. Что у них общего и в чем разница?

 

Урок 3. Мир Фета.

Сначала разбор задания: сопоставление Тютчева и Фета. Дети говорят иногда интересные вещи.

1996 г.

Настя Марушкина. У Тютчева больше описаний, у Фета больше ощущений. У Фета красивее слог, но Тютчев глубже. Природа помогает размышлениям, но она не главное.

Оба пишут про ночь, но у Фета не ночь, а сон. Сон – это собственный мир. Размышляя о жизни, как в ладье, уплывает в другой мир. Все неясно, непонятно, и ночью легче уплыть…

Володя Герасимов. У Фета все про любовь и природу. Он не заботится о смысле, просто пишет. Не отрывает природу от жизни. Не пишет о социальных проблемах, о душе. Только о красоте природы. У него все близко человеку. Бездн нет. Но «красота спасет мир».

Антон Чалов. У Фета не человек для природы, как у Тютчева, а природа для человека. Тютчевская природа позволяет собой восхищаться, но и бояться ее при этом.

Фет считает, что природа как слишком прекрасная картина, но она своя. Ее написал гениальный художник, но сам не знает, что написал. Она сделана специально для человека и только для него. Человек не очень ее понимает.

2002 г.

Ксения Николаева. Фет редко один, всегда с кем-то вдвоем.

Виталик Умбрас. У Фета нет бездны. Фет не романтик.

Оля Карпуненкова. У Фета есть сомнение в своей способности быть поэтом. Язык не может выразить…

Юля Ковригина. У Фета природа+я. Природы нет без человека. Он описывает не природу, а впечатления от природы. Импрессионист.

Илья Малофеев. Природа у Фета не столь грандиозна и грозна, как у Тютчева. Человек не сражается с природой, а ищет гармонии с нею.

 

Детям, конечно, трудно, но пусть рискнут заплыть на глубину. Как всегда, всех выслушиваем, записываем идеи, потом подводим некоторые итоги.

 

– У Тютчева и Фета совпадают главные темы: природа, любовь, красота. Многие поэты пишут о том же, но не все. У Пушкина, к примеру, совсем другой набор излюбленных тем. Другое дело, что у Тютчева это не единственные темы. А Фет вполне сознательно решил, что поэзия не должна касаться ничего, что не входит в «сферу идеала», а входят в нее 1) красота, 2) любовь, 3) «созвучье космической и душевной жизни» (природной и душевной). Поэзия – крепость, в которой можно вести круговую оборону от скучного, жестокого, иссушающего душу мира. Свою позицию Фет очень точно определил в стихотворении «Под липой»: мой лирический герой будет сидеть там, где хорошо («в Михайловском саду» – простите за хулиганство). И ничего «плохого», нарушающего покой, даже в поле зрения его не попадет. В статьях он тоже об этом писал: «…жизненные тяготы и заставляли нас в течение пятидесяти лет по временам отворачиваться от них и пробивать будничный лед, чтобы хотя на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии» (предисловие к третьему выпуску «Вечерних огней»).

– Главное и принципиальное отличие их в том, что Тютчев – романтик, а Фет – нет. Те, кто это отметил, совершенно правы. А кто Фет? Да реалист, как ни странно.

– Если говорить о природе, то это значит, что у Тютчева природа одушевлена в буквальном смысле («словно зверь стоокий глядит из каждого куста»). А у Фета – метафорически. Когда он пишет, что «лес проснулся», это именно олицетворение. Суть его в том, что на природу переносится сугубо человеческое душевное состояние. Как отметили Юля Ковригина и Антон Чалов, у Фета «природа для человека» и «природы нет без человека». Фет природу одушевляет сам, а Тютчев рассказывает о душе природы, которая живет своею жизнью, что и создает в его стихах романтическое двоемирие, которого у Фета нет.

– Лирический герой Тютчева в стихах живет открытой душой – как в дневнике. Как бы он ни терзался невозможностью перейти «роковую черту» в человеческой близости, как бы ни мучился проблемой всеобщего непонимания, однако сам предельно откровенен и потому понятен. Герой Фета вроде бы тоже рассказывает о сокровенном, но так обобщенно и отвлеченно, что заставляет читателя по сути угадывать то, что скрывается за фрагментарными эпизодами (утро – вечер – прогулка – гаданье). И, что особенно важно, угадывать не то, что пережил автор, а то, что сам читатель в состоянии вложить в эти картинки.

– Иначе говоря, Тютчев честно пишет о своем (хотя это «свое» созвучно многим), а Фет пишет именно про «общее» и провоцирует читателя вкладывать в его стихи свои эмоции, свой опыт. (Кстати, поэтому, наверно, Фет очень «неюный» поэт: у юности еще нет опыта, чтобы заполнить его почти абстрактные тексты).

– Фет в самом деле импрессионист. Рисуя картину, он стремится передать смутное ощущение, с ней связанное, – часто на пределе выразительных возможностей даже поэзии. «Хандра» или «Кот поет, глаза прищуря…» – в первую очередь попытка осветить словами неуловимые моменты жизни. Слово как луч фонарика во тьме – что названо, то «поймано» и понято. У Тютчева во всяком изображении в первую очередь присутствует мысль. Он иногда тоже «ловит» очень тонкие состояния и чувства («Тени сизые смесились»), но всегда ищет для них прямое, называющее слово, афоризм («Все во мне и я во всем»). Фет же принципиально алогичен.

– Еще раз о том же: у Тютчева поэзия ума, мысли, точного «объясняющего слова». У Фета – лирика намеков и ассоциаций. Философствования в его ранних стихах просто нет, а в поздних если и появляется (то лучше б и не появлялось), то это «пересказ» готовых идей, а не свои сиюминутные открытия. Фет что угодно – только не мыслитель.

– При этом они принципиально разными путями решают одну и ту же задачу: как выразить невыразимое? Вопрос был так поставлен Жуковским («Невыразимое»), который ответил на него: «И лишь молчание понятно говорит». Жуковский пытался передать душу природы – то, что слито с пейзажем, но больше пейзажа. Он же первый в русской лирике нашел приемы «суггестивной» лирики. Фет их усвоил и сформулировал их так:

Поделись живыми снами,

Говори душе моей,

Что не выразишь словами,

Звуком на душу навей.

Все его ассоциативные ходы направлены как раз на то, чтобы «навеять» то, что не выскажешь словами. А Тютчев в отчаянье признал: «Мысль изреченная есть ложь». Но находил же все-таки слова и силы, чтобы его сердце смогло «высказать себя» – прямо высказать.

– Фет, в отличие от Тютчева, не страдал из-за несовершенства слов. Вздыхал иногда («Как мошки зарею…»):

О, если б без слова

Сказаться душой было можно!

За этот вздох на него напали остроумцы-демократы, сочинили пародию:

Гоняйся за словом тут каждым!

О, если б мычаньем протяжным

Сказаться душе было можно!

Но это реплика человека, который просто не понимает, о чем речь.

 

Термин «суггестивный стиль» сейчас часто применяют к лирике Фета. Иногда я просто читаю, а иногда диктую отрывок из книги В. Баевского «История русской лирики» – чтобы освоились с терминологией.

«Поэзия Фета насквозь суггестивна. Он не стремится убедить читателя. Не стремится и нечто изобразить, хотя создание образов в ХIХ веке считалось главной задачей и особенностью, привилегией искусства. Внушить, навеять – вот единственная по-настоящему достойная задача поэта. Слова слишком грубы для ее выполнения».

Приемы, которые использует для этого Фет, вкратце таковы:

– недоговоренность, богатый подтекст;

– причудливый порядок слов, равнодушие к грамматике, синтаксические нарушения либо эксперименты (отсутствие сказуемого или, наоборот, сплошь безличные: «прозвучало», «прозвенело»);

– музыкальность, сложная ритмика, звукопись.

Сопоставление Фета и Тютчева можно закончить таким «историческим» резюме: хоть они стали известны широкой публике практически в одно и то же время (в 50-е годы), Тютчев принадлежит скорее пушкинской, романтической (то есть более ранней) эпохе, а Фет открывает новые пути уже для поэзии «серебряного века». Именно тогда его оценят по-настоящему и введут в «поэтический оборот» все его открытия. Но это будет уже через поколение (совсем по Тургеневу).

 

В университетском учебнике хорошая статья о Фете. Там приводятся отрывки из работ Бухштаба (очень дельные), из статьи А. Григорьева, где тот говорит о детском взгляде Фета со слов самого поэта. Можно оттуда что-нибудь добавить, если захочется.

 

 

Д/З. Интерпретация и анализ одного стихотворения. На выбор или по вариантам: «Ярким солнцем в лесу пламенеет костер» и «Ель рукавом мне тропинку завесила». Интерпретация – это личностное восприятие: как вы почувствовали и что поняли в этих стихах. Анализ – объяснение того, как автор достигает нужного впечатления. Образы, слова, композиция, тропы и звукопись. Оба стихотворения не так просты, как кажется на первый взгляд (честное предупреждение). И опять что-нибудь учим наизусть?

 

Урок 4. Итоги.

 

Оба стихотворения прочитываются уже почти как символические. Про костер – будни и праздники, рутина и творчество, любовь и бытовая скука. В эпоху походов оно всегда поражало достоверностью этой тоски по лесу, по сидению вокруг костра и песням… Будто Фет не про себя писал, а вот про это поколение. Или про любое поколение – он как раз такой поэт. И очень точная картина огромных еловых теней (хор «пьяных гигантов»). Центральные образы: огонь – тьма – холодный пепел.

Про ель стихи прощальные. Внешне – охота в осеннем лесу, внутренний отзыв на призыв далекого рожка… И все бы так и оставалось, если бы не последнее слово «ты». Кто – «ты»? Почему герой – «странник бедный»? Где он странствует? Почему «мертвые листы» перестали его тревожить? Кто и куда его позвал? Может быть, и сами расскажут. К сожалению, я не записывала эти ответы (или очень невразумительно записывала), но помню, что у ребят получалось.

 

Разобрав Д/З, надо задать новое и приступить к записи, которая нужна и для Фета, и – особенно – для Некрасова. Задание еще по Фету. Предлагаю соединить приятное с полезным и выписать из Фета по 5 примеров метафоры. Метонимии, синекдохи и оксюмороны тоже принимаем, а эпитетов нам не надо – их и так везде хватает. Пусть тренируются и заодно подберут материал для русского ЕГЭ.

 

Стоит ли записать под диктовку или со слуха – своими словами? Обычно я диктовала, потому что текст очень сжатый, и они будут писать медленнее и хуже, да еще что-нибудь перепутают. Это опять Баевский (он и старался сделать очень сжатый текст).

 

«Трагическая гибель Лермонтова разделила историю русской поэзии на две эпохи. На протяжении ХVIII века и первых четырех десятилетий ХIХ века поэзия была высшей областью литературы, а проза – второстепенной. В 1840-е годы все переменилось: не только кончился пушкинский поэтический период и начался гоголевский прозаический; отныне в сознании читателей и писателей основной областью литературы становилась проза, поэзия же отодвигалась на второе место.

В поэзии середины и второй половины ХIХ века шла борьба пушкинского и гоголевского направлений, как называли ее критики и сами авторы. Провозглашенное романтиками начала века, настойчивее всего Пушкиным, требование независимости поэзии от власти и от народа, представление о поэте как о Богом вдохновенном творце было подхвачено романтиками второй волны под именем искусства для искусства, или чистого искусства. Программным они считали стихотворение Пушкина «Поэт и толпа» (1829 г.), где Поэт говорит:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Эта классическая формула стала лозунгом «чистого искусства», но в устах Пушкина она звучала иначе, чем в устах его последователей. Всеобъемлющий гений Пушкина, освобожденный от пут тенденциозности (на доске – с комментарием), дал высшие достижения русской поэзии за всю ее историю, позволил русскому народу полнее осознать себя, свои нравственные и художественные ценности.

Поэты второй половины века решали гораздо более частные проблемы, и не всегда понятно, ради чего они уклоняются от обсуждения вопросов жизни и принимают позу небожителя.

А потому вполне закономерной оказалась и другая точка зрения. Она провозглашала необходимость открыто тенденциозной поэзии. Могучим тенденциозным поэтом народнической ориентации был Некрасов.

Классицизм поставил поэзию на службу государству, монархии; романтизм, Пушкин провозгласили абсолютную самоценность и независимость поэзии; Некрасов поставил поэзию на службу народу. Его кредо звучит так:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

 

Добавляем маленькое дополнительное Д/З – выучить наизусть (вспомнить, если забыли) строфу из Пушкина, которую цитирует Баевский.